Чтение онлайн

И, подкосившися хромой своей ногой,

Вся этажерка с грохотом валилась!..

Уж коли материшься, так на кой

Сдалась работа та — скажи на милость?

Так её, работу «тутошную», двигать надо было — хоть по чуть-чуть! Чтоб весной скорее всё закончить!

Камни же подрезал я на улице — у самого забора: чтоб пыль, опять же, на дом не летела. На перевёрнутой железной бочке (что уберёг, кстати, до последнего дня работы, несмотря на многочисленные, в течение трёх с лишним этих лет, посягательства на её выброс). По правую от бочки сторону стояло маленькое ведёрко, из которого тянулся оранжевый провод удлинителя — в ведре лежала, жёлтая от пыли, шлифовальная моя машинка. Сверху ведёрко накрывалось большим резиновым моим ведром: чтоб не замело — залило, не замкнуло.

Потом, по весне, когда в вёдрах исчезла необходимость, я долгое время, выключив после резки машинку, тянулся вниз — положить её в отсутствующее ведёрко, и аккуратно нахлобучить сверху ведро несуществующее. И даже досадно становилось — всё теперь так просто!

Автоматизм! В смысле — движений.

Топать до синей ржавеющей бочки из шатра надо было всё дальше: я уходил — по столбам — в глубь двора. Да и ничего! Хоть, откинув двойную штору полиэтилена, выбредал я, в не сильно-то удобных для пеших прогулок сапогах-чулках химзащиты, на воздух свежий. «Чего тут, в мире-то, деется — творится?»

А творился или славный солнечный день, переходящий в ранний, но такой прекрасный, сумеречный вечер с нежно фиолетовым закатом; и морозный снег крепко хрустел под ногами… Или вьюжный денёчек, когда снежинки таяли на щеках и носу, — и тогда возвращался я под покров шалаша как под крышу дома… А зима та выдалась мягкая — она словно щадила меня. И погода, казалось и верилось, тоже прониклась участием: «Надо столбы делать!»

Вечером, освободив этажерку от всего и прочно установив у самого столба, я водружал на неё обогреватель, включая на ночь: «Не подведи, родной!» Послушав мерное жужжание лопастей и прощально похлопав по боку, занавешивал ещё и внутри столб полоской чёрной плёнки, вырезанной точно под обогреватель. Надёжно привалив все выходы и бока снаружи, наконец уходил. Вечером обязательно ловил взором на телеэкране строчку с температурой и слушал по новостям ближайший прогноз. Чаще всего, та радовала — плюс, или небольшой минус… А, придя на работу утром, первым делом спешил в шатёр. Обогреватель гудел всё так же спокойно и мерно. «Спасибо тебе, родной!» Я переключал режим с обогрева на вентиляцию — чтоб натруженные за ночь трубки остывали сейчас

равномерно.

Если бы однажды он заглох, то все праведные труды предыдущего дня пошли бы прахом: клей, замёрзнув, не успел бы высохнуть, и положенные на него камни отвалились бы неизбежно.

Но каждое утро вентилятор встречал меня привычным жужжанием, а камни, когда я прикладывал к ним руку, были даже теплы…

— Да с первым теплом и отвалятся, — пророчествовал Олежка Длинный.

«Трус не играет в хоккей!» — написал в ответ я на спине синей своей рабочей куртки: я и сам подобного варианта опасался (а что бы было, случись он, — это только у телохранителя Миши и спросить!). А сочуствующие кровельщики, Витя с Андреем,списком дописали ниже:

Футбол

Шахматы

Шашки

Игровые автоматы

Дальше просто куртка кончилась…

Успей тут только отвернуться! Спину тут только подставь!..

Они меня и в шатре частенько навещали: чтоб не заскучал.

— Ну как ты тут в своём шалашике, Церетели?

— Зрею, как ананас в оранжерее! Как нарцисс!.. Так, Витя, иди, давай, не отвлекай — и так развернуться негде! — неблагодарно выпроваживал друзей не поклонник творчества Церетели.

Сунулся ко мне однажды и Костик. Он ведь везде свой нос совал: авось, «косяк» где-нибудь высмотрит, да хозяину невзначай «сдаст» — зачтётся! Ну, а не зачтётся, так для души!..

— Да ну, на фиг! Чтоб я в такой тесноте работал!

А там, внутри, было здорово! Там всё было по уму — компактно, и не в обиде. Разложенный всеми четырьмя видами камень — каждый в своей стопочке, и каждый готов помочь тебе — и поможет! — быстро и здорово обрамить этот столб. Так, чтобы всем на диво!

То не под покровом синей парниковой плёнки — нет! — под накидкой фиолетово-черной мантии творил свой непостижимый фокус Гаврила: на бис! Поймал, наконец, он кураж! И разогнался теперь не на шутку.

Бывало, что и за день столб «выгонял». Другое дело, что ещё день его обогревать было желательно.

Работа шла ударными темпами, рабочий день самовольно теперь удлинялся до восьми–девяти часов вечера: замечательная вещь — китайский налобный фонарик — был куплен по ходу, он добросовестно подсвечивал мне своим лунным светом. Без него, надетого на вязаную шапочку, я уже работы и не мыслил: милое дело — и среди дня какой-то мелкий фрагмент дотошно рассмотреть!

Шатёр победоносно шагал ходулями своих балок от столба к столбу. Больше, чем на два-три дня, у одного не задерживаясь.

Понятное дело, бескровно такие успехи здесь пройти не могли…

Однажды, субботним утром, готовящимся, впрочем, и в полдень переходить — часу, верно, в одиннадцатом — зашёл я в дом в приподнятом — ещё и из-за исправной работы вентилятора — настроении и начал переодеваться в рабочее. Немузыкально что-то напевая: только что повтор пятничного хит-парада «Чартова дюжина» слушал, из-за чего и запоздал. Так ведь и работал теперь без выходных — обогреватель всё тот же.

Некоторые персонажи не могли, конечно, оставить без внимания моё опоздание!

— Чего это ты так поздно? — начал допрос с пристрастием Костя Мент.

— Так ведь суббота, — ещё не мог полностью переключиться на их волну я, — дела домашние.

— Какие у тебя могут быть домашние дела? — процедил Олежка Длинный. — У тебя дома-то нет!

Вот так вот — с ходу: под дых!

Я продолжал собираться — мне надо было делать ни в чём неповинный столб: разве он виноват, что с такими уродами здесь бок о бок работаю?

— Всё у меня есть, — не повышая голоса, степенно ответил я, — и семья, и дом.

— Семья есть, — кивнул Длинный, — а дома у тебя нет!

Я уже застёгивал сапоги химзащиты, не опускаясь — лежачего не бить! — до простого вопроса, а где, Олежка, был твой дом родной в течение трети, должно быть, жизни твоей, страшно счастливой?