Пожар Латинского проспекта
Шрифт:
— Э-э, дядя! Так ведь это и не рассказ Джека Лондона вовсе, а новелла О ‘Генри: «Фараон и хорал»… И бродягу того, кстати, в фешенебельный ресторан не пустили, а из дешёвого вытурили, натурально, взашей — на мостовую, кстати, небритым фэйсом и уложив! Так что давай — уважаемый! — от греха подальше!..
И, на законных уже основаниях (плохое знание зарубежной литературы, плюс искажение её в корыстных целях), выжал — интеллектом, получилось! — нерадивого книгочея за двери.
Вот такая и вышла история: «Охранник и бомж».
Из магазина я вскоре уволился. И в море пошел.
Лучше я короба в морозном трюме буду таскать!
Уж лучше в трюме свою шкуру поморозить,
Чем самому последней шкурою прослыть!
Людей за то, что мало смыслят в прозе,
В ночи за дверь, на холод лютый, выводить!..
Как ни пеняли бы меня за попустительство:
Без повода — людей! Людей, без места жительства…
* * *
А в глаза Татьяне всё равно смотреть пришлось. Не погасив толково радость предыдущей встречи…
— Ну, хочешь — я больше не пойду на танцы?
— Нет! Давай, ты хоть что-то доведёшь до конца!.. Не бросай — слышишь меня?
* * *
— Но всё-таки: как она неправильно всё понимает! — сокрушённо качала головой Татьяна. — Ленка говорит Любе: «Неужели ты думаешь, что он бы Татьяну с Семёном после турнира бросил, а с тобой на вечеринку пошёл?» — «Побежал бы! Впереди меня!..» Она, почему-то, совершенно уверена, что ей стоит только пальчиком повести!..
Вот стерва!
Но ведь правильно она всё понимает!..
* * *
Гаврила был простой мужик под небом.
Но запросто ты не суди его:
У ног твоих он никогда бы не был.
Желал он быть у сердца твоего.
«У» сердца… Рядом… Вокруг да около: как по тропинке луговой вдоль каменных стен замка, закрытого на железные решётчатые ворота…
* * *
Утром времени в автобусе я теперь не терял: надо было роман двигать.
Гаврила на подъём был лёгок:
Слетал уж на Канары поутру.
А для полёта надо так немного —
Лишь душу подключить к перу.
И пусть с песчаником пока он в пораженьи:
Сеньор Аугусто гневом весь кипит.
Но полдень минет, и на гребне вдохновенья
Гаврила-«руссо» всех здесь победит!
…До звёзд там можно было дотянуться руками… А и дотягивался — только не ясными прохладными ночами, а жаркими днями работы. Хоть поначалу и совсем не гладко всё пошло…
— Хунта!.. Хунта! — выкликивал «дуэньо» — хозяин, в порыве сдвигая на бетонном полу большие пласты песчаника: аж краснел при этом, и очки запотевали. А ещё и звали его — Аугусто…
В общем, ясно становилось мне одно — к стенке только за такую работу и поставить: той самой, на которой уж второй день мучил я без толку метровый фрагмент, так и не понимая — чего «дуэньо» хочет?
— Хунта — это значит — вместе, — переводил мне беглый, из Черновцов, Серёга. Он тут от бандитов своих, что обложили его данью, и даже в континентальной Испании («на Валенсии», — как он говорил) достали, скрывался.
В конце второго дня бесплодной работы, Лино — этот незаменимый у строительного фирмача-подрядчика человек, невозмутимо (хозяин-то с самого начала был против: «Какие ещё русские на моём доме? У них — своя технология, у нас — своя!») усадил меня в свою машину, и мы поехали куда-то смотреть ту кладку — мозаику каменную.
А она оказалась нехитрой: большие камни стыковались друг с другом этажами-рядами, а мелкие бежали ручейком по краям, заполняя пустоты.
Всего-то навсего! А он орал!.. Объяснить по-русски не может!
А с большими камнями наработанная «фишка» уже была: стыкуй их самой волнующейся, либо краеугольной гранью — помучишься чуть, но зато этот стык притягивать, ворожить взор будет неизменно. И к самому затейливой форме камню — знай! — всегда отыщется стыкуемо-подобный: повороши только камней груду, а может, он и под ногами лежит.
И уже в полдень среды, когда приехал неумолимый хозяин и прошёл с Лино на центр комнаты, в которой я уже выложил видимый фрагмент, и обернулся к стене, обозрел, и с каким-то даже облегчением выдохнул:
— Перфекто!
И ещё не успел он кивнуть в мою сторону, а Лино поднять мне большой палец, как я уже знал, что всё здорово. Потому как, «эффекто», есть «эффекто» — и дураку понятно!
В субботу сеньор Аугусто приехал уже со своей женой — высокой, красивой, светловолосой испанкой (обнажённый фрагмент ног, что виднелся от высоких кожаных сапог до юбки, когда шагала она своей смелой походкой, не мог не будоражить нашего, с Серёгой Черкасским, воображения), и, пройдя в комнату, где корпел я над канарской мозаикой, кивнул мне уже по-свойски, даже при этом и улыбнувшись приветственно.
Я благодарно сполз в сторону. Она внимательно оглядела приличный уже кусок мозаики на стене.
— Бонито!
— Бонито! — готовно перевёл мне вдвойне повеселевший дуэньо. Был он, кстати, небрит, в бейсболке и футболке вместо солидного костюма с галстуком, — я его даже и не узнал сразу: «А это что за пацан?»
А «миллионарио», кстати, он был канарский — ответственно местные работяги уверяли.