Чтение онлайн

Въ Артур они мученически терпли "до конца".

Но они "тоже люди". Имъ "мало дано", но они много длаютъ и мало взамнъ этого просятъ.

Они только просятъ вернуть здоровую прозу имъ принадлежащей земли.

Люди, которымъ "много дано", интенсивне отражая отблескъ Высшаго Разума, знаютъ, что они, въ видахъ собственной пользы, должны итти путемъ, освщаемымъ этимъ разумомъ.

Они прекрасно сознаютъ, что, идя этимъ путемъ, они встрчаютъ все боле и боле яркіе лучи Высшаго Разума, который постепенно, изъ поколнія въ поколніе, ведетъ ихъ къ нравственному и умственному совершенству.

Но большинство изъ нихъ пользуется умственнымъ превосходствомъ передъ "тоже людьми" только въ эгоистическихъ цляхъ и самосовершенствуются постольку, поскольку это необходимо, чтобы удержать пріобртенное какъ умственное, такъ и матеріальное благосостояніе и возможно меньше уступать ихъ "тоже людямъ".

"Одаренные" много думаютъ, много красиваго и умнаго пишутъ, проповдуютъ, увлекаютъ за собой "тоже людей".

Но эти "тоже люди" имъ интересны, только какъ инструменты, изъ которыхъ они извлекаютъ звуки, создавая гармонію жизни и мелодію всевозможныхъ научныхъ изысканій, религіозныхъ, философскихъ системъ и ученій.

Они даже страдаютъ и мучаются, но все это только результаты впечатлній отъ той, иногда крайне нестройной музыки, которая достигается путемъ игры на этихъ "тоже людяхъ".

А для "тоже людей" они въ большинств случаевъ ровно ничего не длаютъ. "Одаренные" только слегка подкармливаютъ и подпаиваютъ ихъ всевозможными суррогатами, чтобы въ конецъ не износились и не переставали бы издавать нужные звуки для настраиванія ихъ на разные необходимые и пріятные лады.

Мысли вихремъ неслись, душа изстрадалась — и горечь, и злость, и смхъ, и слезы готовы были съ рыданьемъ вырваться изъ наболвшей груди.

Какое жестокое, какое ужасное преступленіе война!

Сколько несправедливости, страданій, слезъ и горя порождаетъ она!

Сколькихъ смертей, неописуемыхъ мукъ, кучъ мяса, грудъ труповъ мы стали уже живыми свидтелями!

Рдкій мясникъ видлъ столько истерзаннаго скотскаго мяса, костей, оторванныхъ конечностей, изуродованныхъ туловищъ, разбитыхъ череповъ, вывороченныхъ кишекъ, обрызганной мозгами земли и крови, крови безъ конца. И все это было человческое! На все мы уже безучастно смотримъ, готовые каждую минуту сами превратиться въ тлнъ.

Я весь ушелъ въ міръ войны, въ ужасы штурмовъ, бомбардировокъ, госпиталей, у которыхъ стоятъ длинныя вереницы носилокъ. Молиться былъ не въ силахъ.

. . . . . . . . . . . . . . . .

Ночь.

Темно, совсмъ темно.

Стоны, вопли, крики, шепотъ, проклятья, смрадъ, мольбы, пряный запахъ крови, глухой шумъ голосовъ, громъ и грохотъ орудійной канонады, вой, свистъ летящихъ снарядовъ, громыханіе взрывовъ, сатанинское урчаніе смертоносныхъ осколковъ, трескъ ружейнаго огня, убійственный ритмъ пулемета — смшиваются, создавая что-то чудовищно-страшное, грозное, отталкиваюшее.

Это какой-то надземный адъ, кошмаръ.

"Одаренные" ршили воевать, а "тоже люди", съ срыми окровавленными лицами, съ блуждаюшими отъ боли и ужаса глазами, все прибываютъ.

"Тоже люди" все подносятъ искалченныхъ "тоже людей".

Кругомъ суетятся измученные безсмнной работой доктора, сестры, фельдшера, санитары — эти ангелы-хранители страждущаго міра.

— Сестрица, вотъ этому надо новый бинтъ скорй наложить, ужъ больно много крови теряетъ.

— Сейчасъ, сейчасъ, видишь — зашиваю.

— Да кого же брать? Дохтуръ въ операціонную требуетъ — нервно спрашиваетъ выбжавшій санитаръ.

— Бери этого — бросилъ фельдшеръ, занятый раной, изъ которой фонтаномъ бьетъ кровь.

— Мимо, братецъ, дорогой померъ — сумрачно говоритъ носильщикъ. — Носилки бы ослобонить — тамъ на позиціи недостатки.

— Ну-у берите этого. Живъ еще.

Носильщики быстро поднимаютъ.

— Ой, ой, ой, голубчики, родные, полегчай. Легче, легче. Н-ни — надо! — голосомъ отъ адской боли взвылъ раненый и стихъ.

Быстро подходитъ докторъ, весь въ бломъ, окровавленный, съ засученными рукавами, взглянулъ и отрывисто говоритъ:

— Сейчасъ кончится. Отнесите въ сторону. — Онъ поворачивается къ рядомъ лежащему, откидываетъ шинель и нащупываетъ зіяющую рану.

— Господи, Господи, Господи, помилуй — шепчетъ въ полубезсознательномъ состояніи изувченный.

— Этого въ операціонную. — Ну, живо, братцы, раскачивайтесь!

— Сестрица, а сестрица, сердешная, этотъ вотъ отходитъ и руку откинулъ — растерянно, съ тупымъ выраженіемъ лица треплетъ за руку сестру маленькій стрлокъ, (у него вся грудь въ крови). — Помоги этому — значитъ, землякъ мой; дотащилъ сюда.

Подходитъ сестра, совсмъ, совсмъ юная. Она успла уже привыкнуть къ картинамъ всяческихъ страданій, но и у ней навернулись слезы, углы губъ дрогнули. На носилкахъ лежалъ совсмъ еще мальчикъ. Блое лицо, безъ кровинки, но съ выраженіемъ жестокаго, казалось безысходнаго страданія.

Наклонилась она. Руку взяла. Умирающій другой рукой впился въ нее. Она стремится его утшить.

Раненый смотритъ на нее широко раскрытыми глазами, порывисто, тяжело дышитъ… Мучительная агонія въ полномъ разгар.

— Ш-ш-ш… — видимо хочетъ, силится онъ что-то сказать, но выходитъ лишь свистъ и шипніе, а глаза, потухающіе глаза мучительно о чемъ-то молятъ…

. . . . . . . . . . . . . . . .

…Надъ больнымъ наклоняется докторъ, стягивая шинель… Животъ развороченъ, какая-то каша…

Докторъ отвернулся и скороговоркой:

— Сестрица, этотъ безнадеженъ. Другіе ждутъ вашей помощи.

Порывисто вскочила та, потянувъ за собой безнадежнаго. Оторвалась отъ него и, смертельно блдная, съ глазами, полными слезъ, нетвердой походкой пошла къ ожидающимъ.

Все ночь еще темная.

Раненыхъ все подносятъ. Много, много ихъ. Священникъ въ эпитрахили наклоняется то здсь, то тамъ.

Штурмъ идетъ, канонада усиливается. Другъ друга не слышатъ, кричатъ.

— Да ты поставь носилки-то прямо — видишь, мается.

— Ой, маюсь, братцы, пришла смерть, здсь, вотъ тутотка жжетъ, охъ, испить бы…

. . . . . . . . . . . . . . .

— Слава Теб, показавшему намъ свтъ.

Да, я… въ церкви.