Правда о твоей матери
Шрифт:
– Тебе грустно, что ты без мамы, да? Но ты хотя бы видел свою маму! Ты её помнишь? Я не помню...
– Доченька, - тихо произношу я, чтобы не напугать девочку, - что вы тут с Кокосом делаете?
– Бедненький! – всхлипывает Эвелина. – Ему очень грустно, я взяла его пожалеть! Всё потому, что он видел свою маму… а я свою даже не помню!
– Эвелиночка, - мягко говорю я, - я понимаю. Кокосику так же больно, как и тебе. Помоги ему, отпусти его, не тискай так, не зажимай.
Несколько мучительных для котёнка минут Эва раздумывает над моими словами; затем отпускает Кокосика, который, пошатываясь и явно не понимая, что произошло, отползает от хозяйки к своим плошкам; маленькая же хозяйка разражается горькими рыданиями, которые разрывают мне сердце. Она валится на пол рядом с Кокосиком, повторяя:
– Бедный, несчастный Кокосик! Тяжело тебе без мамы! Прости, прости!
Очевидно, что на Кокоса Эва проецирует собственную боль. Меня разбирает такая досада, такая обида на Юлию, что, серьёзно, окажись она сейчас рядом, - это ей я воткнул бы в руку вилку, а мордой макнул бы в суп. На следующий день мы снова едем к врачу, который диагностирует у Эвы расстройство и спрашивает меня:
– Если мама девочки жива – нет никакого способа установить с ней контакт? Это могло бы помочь Эве, как-то переключить её, раз никакие другие занятия не помогают. Или вы… всё-таки… подумаете – ведь дочке очевидно нужна женская фигура. Не воспитательницы, не няни, а кто-то именно для неё. Так получилось, что в жизни ей уже требуется материнская фигура.
– Разве одного родителя недостаточно? – с некоторым раздражением интересуюсь я. – Ведь многие так живут. Я слишком занят после… развода. Ну не до личной жизни мне!
– Да вы понимаете как… вашей Эве, со всей очевидностью, вас и брата уже недостаточно.
Я всерьёз раздумываю над словами врача, над словами Лёвы… может быть, в самом деле – пора перестать вести затворнически-холостяцкий образ жизни, всё время посвящая только работе, дочери и встречам с крайне занятым и всё более успешным сыном? Может быть, пора вспомнить о себе – и попробовать, пускай на первых порах и через силу, возобновить хотя бы какое-то подобие личной жизни? Ответить на приглашения той коллеги с моего отделения? Откликнуться на её призывы к совместному обеду – а затем самому позвать её на… ужин?
«Ради дочери», - твержу я и уговариваю себя, буквально за шкирку вытаскиваю из дома, собираясь на первое свидание, пока Эва в группе продлённого дня.
Глава 18. Даниил. Отойди от папы, или другая женщина в моей постели.
Люблю, когда дома тусит молодёжь.
Это, должно быть, потому, что я всё ещё остаюсь болезненно влюблённым в маску несвежего трупа, которую на себя напяливает Апраксина; причём уже и сама не помнит, какая она за этой маской, ну а я – просто не знаю. Могу (точнее, мог) лишь догадываться и тщетно пытаться в ней это пробудить. Поэтому живой щебет детей и их друзей напоминает мне, что такое нормальная жизнь, здоровые человеческие отношения и эмоции – а не тот суррогат, которым почему-то всегда предпочитала жить Апраксина и заодно подсовывала мне.
Лёве девятнадцать, и уже больше года он встречается с девушкой. Недавно они съехали из общежития и на паях снимают студию неподалёку от студгородка Калтеха. Девица у него бойкая, спортивная: всегда в футболке и джинсах – никогда не видел её в какой-нибудь другой одежде; без макияжа, русые волосы убраны в небрежный хвостик. Катерина – физик-ядерщик, его однокурсница, и, кстати, весьма толковая: оба обязательно поднимают со мной какую-нибудь рабочую тему, когда приезжают в гости, спорят, ругаются со мной и друг с другом – но всё это весело; потом мы обедаем и гуляем.
– Лёва… - как-то осторожно начал я. Сын предваряет:
– Мы предохраняемся.
– Ох, смотри. Если на третьем курсе… или к выпускному году…
– Вот если - то... с твоим опытом мы скинем ребёночка на тебя! – хохочет Лев. У меня, наверное, на лице написано такое, что Лёвин смех тотчас смолкает, сменяясь серьёзным:
– Пап, да пошутил я. Никому подсовывать не будем, мы же не… кое-кто; если что – сами со всем справимся, вырастим.
«Кое-кого» Лёва давно не вспоминает; и уж тем более не называет мамой.
Однажды дочь заставила меня вздрогнуть, как ни в чём не бывало обратившись к Катерине с вопросом:
– А когда у вас с Лёвой будут дети - ты от них тоже уедешь?
Я готов поспешить на выручку невесте сына - но Катя справляется сама. Она вообще всегда общается с Эвой на равных, не сюсюкает, как с глупеньким ребёнком. Поэтому и сейчас отвечает серьёзно:
– Конечно, нет, Эвелиночка. Мне будет очень тяжело с ними расстаться.
– А чего же моя мама тогда уехала?
– Вообще-то разные бывают обстоятельства. Если придётся уехать надолго - значит, придётся... но тогда я буду очень грустить, - поспешно поправляется девушка, явно зная нашу ситуацию.
Как-то раз эта самая бойкая и говорливая Катя, скромность рядом с которой и не ночевала, воскликнула, нимало не смущаясь:
– Знаешь, Лёва, папа у тебя – такой сексуальный мужчина! Статный, высокий, подтянутый, просто огонь! Если бы не в тебя была влюблена, как дура распоследняя, - точно его бы соблазнила! Ты очень на него похож – и не только склонностью к физике!
– Да ты что! Что несёшь вообще!
– А чего - говорю, как есть! А ты не ревнуй!
– Ну ты совсем уже, – сердито покраснел Лёва; я тоже залился краской – но от удовольствия. Не то чтобы я всерьёз воспринимал девчонку, которая в три раза меня моложе – ей девятнадцать, мне пятьдесят пять, но… Сто лет не слышал о себе такого, даже не представлял, что юная девица может обо мне так высказаться; давно не думал про себя так… А как думал? Что родительство – только оно и осталось мне в жизни.
– Ты что же – не предупредил Катю, что между нами нет кровного родства? – тихонько спросил я.
– А зачем? – пожал плечами Лёва. – Если бы какой-то смысл в этом был – тогда я бы уточнил. Например, для донорства… а так – даже группа крови и резус у нас с тобой одинаковые.
Лёва после моего вопроса, кажется, и сам не сразу вспоминает, что я не его биологический родитель.
Эва обожает брата и его Катю: виснет на них, лезет, не даёт нам поговорить о делах. Катя с удовольствием возится с ней, и я с горечью наблюдаю подтверждение слов врача: нужна, нужна моей девчонке пресловутая «материнская фигура». Эва называет Катю «моя Катенька» и часто провожает их со слезами:
– Ну почему Катенька с Лёвой с нами не живут!
– Им на учёбу далеко ездить, - в который раз объясняю я. Сын, торопливо обнимая меня, шепчет:
– Пап, ты бы огляделся вокруг, присмотрелся, в самом деле… Вдруг повстречаешь своего человека…
Они с Катей убегают – всё время у них какие-то стажировки, проекты, конкурсы, сёрфинг в Санта-Монике, благотворительная ярмарка в студгородке, ещё что-то. Я вижу в окно, как они жадно и горячо целуются в саду, и с усмешкой понимаю, что завидую: мне тоже так хочется. Хочется целоваться с кем-то, кто будет меня понимать и любить; виснуть на мне, как Катя на Лёве; хочется вспомнить, что я не только отец.
Между тем, дочка регулярно донимает Лёву вопросами о маме: мол, ты-то ведь её помнишь? Лёва отвечает неохотно, - но мы с ним договорились, что лишнего он ей не сболтнёт. Да, есть мама, вот фотографии; да, красивая, умная, и ты на неё похожа. Мама уехала далеко, работает на другом конце планеты на французском языке. Бывает, детки живут только с папой, а бывает – только с мамой, по-разному случается в жизни. Мама любит тебя, просто очень-очень сильно занята. Почему занята, когда у других мамы так не заняты? Потому что люди тоже бывают разные, это нужно знать, понимать, ценить многообразие людей.