Чтение онлайн

– Да бывший достаёт, - морщится Юля.
– Не понимаю, с какого перепугу. Больше ничего. Дашь ты мне поработать или нет? Я хотела просто переключиться, сменить обстановку... свежим воздухом подышать.

Она врёт. Врёт и скрывает что-то.

Я думаю сейчас только о Лёве - о том, что, возможно, зря говорил с ним о таких сложных вещах, как со взрослым; я позволил развести себя на откровенность и сам, что уж греха таить, был рад хоть с кем-то поделиться своей несчастной влюблённостью. Лёвина сыновняя любовь утешила меня больше, чем утешила бы любовь какого-то другого ребёнка; всё же Лев был частью Апраксиной, и мне казалось страшно приятным, что, отталкивая меня одной своей частью, она через Лёву словно принимает меня другой.

Но усилием воли мне удаётся переключиться от проблем сына к Апраксинским инсинуациям. Вышла в одном направлении - а ноги принесли сюда? Сейчас поглядим.

Я тихо выхожу в коридор, пользуясь тем, что любовница, ежегодно с завидным постоянством отклоняющая моё предложение пожениться, снова утонула в своих файлах. Роюсь в её модном благоухающем кожаном рюкзачке, который привёз ей из своей последней командировки в Амстердам... извлекаю оттуда всякую женскую хрень и ухмыляюсь - надо же, Апраксина: гигиеническая помада, салфеточки, зеркальце - есть в тебе ещё что-то человеческое! Однако эти романтические мысли, образно говоря, расхохотались мне в лицо: в среднем отделении за молнией я обнаруживаю какие-то бумажонки, которые извлекаю, на свою беду, и сердце у меня рухает в колени, затем взлетая высоко, почти к самому горлу.

Направление на анализы; в первый момент я не понял - мне понадобилось несколько раз вчитаться в выписку, чтобы понять, что в женской консультации Апраксина обсуждала... прерывание десятинедельной беременности.

Десять недель? От кого она может быть беременна? Единственный ли я у неё любовник? Да, скорее всего... Апраксиной всегда было интересно, как это - с другими мужчинами; но страх за своё здоровье оказывался многократно сильнее.

И тогда ребёнок - мой.

Все эти годы мы тщательно предохранялись: хватало Лёвы, мы оба не хотели детей. Но мне удалось припомнить, хоть и с превеликим трудом: как-то раз, два-два с половиной месяца назад, впервые за почти полтора десятка лет, что мы вместе, произошла осечка, которой мы оба не придали значения. Юлия сразу успокоила: как-никак, возраст, ей уже сорок, вероятность естественного наступления беременности крайне мала, скоро и вовсе можно будет отменять презерватив. С пероральных контрацептивов ей пришлось уйти год назад по состоянию здоровья.

Я в ужасе вспомнил вчерашние слова Лёвы: "А если бы у вас с мамой была ещё и дочка? Представляешь, как бы ты её обожал?". Бедная "дочка"; лучшее, что может для неё сделать Апраксина, - не родить, это я тоже понимал. Потому что пройдёт четырнадцать лет - и слезами зальётся уже эта несчастная девочка: почему мама её не любит. И достанет ли у неё Лёвиных мозгов - постичь гниловатую, израненную натуру своей матери; не осудить её, пожалеть, смириться и не требовать невозможного - того, что мать окажется просто не способна ей предоставить?

Мне тогда будет уже шестьдесят четыре... с ума можно сойти. Смогу ли я любить ребёнка настолько, что ему хватит этой любви - и он не станет страдать, что его матери гораздо милее её собственный мир?

Мне вдруг так захотелось отстоять для себя эту девчонку - или нового мальчишку; так захотелось общего с Юлей ребёнка - который тоже, тоже будет любить меня, как Лёва! Не самый здоровый мотив, конечно, - желать любви детей, потому что не можешь получить полноценной любви от их матери. Но если Апраксину ноги принесли сегодня ко мне на дачу - значит, сомневается? Всё ещё не уверена...

Надо попытаться.

Я кладу листки обратно в рюкзачок за молнию; возвращаюсь в гостиную. Апраксина сидит там, смотрит мимо монитора отсутствующим взглядом. И я понимаю, что мне опять надо забыть о себе - и вытаскивать уже троих: Апраксину, Лёву, и этого... который ещё не родился.

Тем временем Апраксина - словно бы между прочим - огорошивает насмешливым признанием:

– Представляешь, бывший таскается не только из-за Лёвы. Говорит, всё обдумал, осознал... "дорос" до меня, по его словам. Милая формулировка - правда же? Ты не растроган?.. Предлагает начать всё заново, на сей раз - полноценный брак. "Ради сына", "не могу выбросить тебя из головы", "давай переиграем, в прошлый раз так по-дурацки всё получилось"...

Она всё время тянет - будто не решается мне что-то сказать. И я теряюсь, зная, что Юлия не совсем предсказуема даже для самой себя. Что, если ради интереса она поддалась - и с Андреем у них уже что-то было?

И тогда эта беременность - от него?

Выходные пролетели в моих попытках завязать с всё более мрачнеющей Юлией разговор; она упорно пресекала все старания вывести её хоть на какую-то откровенность. Говорить больше, чем сказала, она явно не собиралась, - и я сдался до поры до времени. Тем не менее, спать она укладывалась рядом со мной; я обнимал её сзади, клал руку ей на живот, мысленно приободряя того, кто там внутри.

В понедельник предстояло возвращаться к учёбе; я видел, как Лев нервничает, зная, что теперь его взялся подстерегать у гимназии бывший Юлькин муж, и предложил свои услуги:

– Хочешь, заеду за тобой на машине?

Сын, поколебавшись, отказался:

– Нет. Справлюсь сам. Занимайся своими делами. Я и так тебе все выходные похерил.

Меня пугала эта деликатность, совершенно не свойственная прежнему Лёве. Пугало его твёрдое нежелание жить с матерью; никакая работа не шла мне в голову – обоих я старался не выпускать из виду. Одного – чтобы не потонул в подростковом нервном срыве; вторую – чтобы не ломанулась на аборт в необдуманном порыве.

Убедившись, что Юля прочно засела у себя в кабинете между лекциями (на десятиминутной переменке вряд ли сбегаешь на аборт, не так ли?), я на полчасика перекинул все дела на заместителя и примчался к Лёвиной школе к концу уроков. Стоя чуть в стороне, наблюдал, как выходили Лёвины одноклассники; вдруг заметил, что несмелой походкой к школьному крыльцу знаменитой двести тридцать девятой подходит он.

Андрей.

Я затаился, готовый в любую секунду прийти на помощь Льву. Вздрогнул, когда Юлькин бывший окликнул его по имени.

– О-ой! – Лёва одновременно и засмеялся, и застонал; махнул лучшему другу Кириллу – мол, иди. Запрокинул голову и зажмурился – в глаза скользнули лучи майского солнца. Я видел, что его первой реакцией было немедленно удрать домой; но он, должно быть, понимал, что нужно убедить этого человека отстать от него, иного пути нет.

Когда мальчик осознал неизбежность этого разговора, ему, очевидно, вдруг стало жарко; расстёгивая спортивную куртку с драконами, как у Грэйди из «Уличного правосудия», Лева медленно повернулся к Андрею.

– Что вы хотели?

– Ты знаешь, кто я?

– Опять-двадцать пять, - вздохнул сын. – Эти ваши грёбаные загадки. Кажется, неделю назад мы это уже проходили. Отвечаю: не знаю. Я сам себя только начинаю узнавать. Где уж мне до того, чтобы знать других людей. Тем более чужих. На это не претендую.

– Но мама тебе рассказывала обо мне? – упрямо гнул свою линию Андрей. Лева устало промолвил:

– Нет. Никогда. Кое-что знаю от папы.

– От папы?

– А вы мастер вести беседу. Уж могли бы подготовиться за неделю-то, - засмеялся Лева. – Нельзя же так облегчать мне задачу, дяденька. Послушайте… вот вы тут стоите. Вам же привычнее слушать, что говорят другие, верно? Пока вы там сообразите, как среагировать… Именно так мама вас на себе и женила, верно?