Чтение онлайн

Если наряжонки были совсем маленькие (до 10 лет), то наряжаться им помогали взрослые: «матка набасит (=нарядит) ли кто ли» (д. Малое Коровино); «наредят всяко, хто как сможет нарядить» (д. Тырлынинская). Иногда представление с участием маленьких наряжонок разыгрывалось тут же, в доме, перед родней: «Еще до школы выряжушками ходили: рубаху наденут большую, рукава назади завяжут (сестра наряжала) — от они и скачут. «Добро, добро скачете!» — пирога им дадут» (д. Лысьево).

Дети постарше (10–12 лет) ходили уже ватажками от 2 до 5 человек не только по домам, но и на маленькие (младшие) посиделки. При этом обычно рядились стариками или цыганами (см.): «У стариков сарафаны возьмут, сажой намажуцця» (д. Бурлёво), В д. Антоновская дети этого возраста ходили циганами — в обычной одежде, но «приумажуцце». При атом ничего не просили, лишь плясали и «гадали» «что рздумают, то я врут». В д. Плесниха выпяжонки-цыганята просили у хозяев копеечку, хотя одаривали их обычно чем-либо съедобным — конфетами, орехами, пирогами. Все соранное в конце обхода честно делилось между участниками и съедалось.

Непременной принадлежностью обхода была пляска: «Маленькие ходили воряжонками. Придут старик со старухой, топают, пляшут, им на языке играли» (д. Клоково). Иногда взрослые сами включались в пляску. Например, брали детей за руки и, приплясывая, кружились с ними в хороводе под припевку: «Журавли вы журавли» (д. Дудинская). Зато если чучальця «не приходились ко двору», могли и облить их жидкой глиной (д. Кононовская), и спеть им насмешливую песенку:

ПОКОЙНИК. Смерть и воскрешение — древнейшие мотивы новогоднего ряжения, которые занимали важное место во всей драматургии этого святочного действа. Поэтому не случайно, что, несмотря на весьма пестрый состав персона-ряженых, существенно различавшийся по районам, «покойник» встречался почти повсеместно. Исключение составляют лишь некоторые старообрядческие и вепские деревни, а также крайний восток области (В.-Уст., Кич. — Гор.). Правда, судя по воспоминаниям старожилов («при нас не было», «до нас играли»), и там этот персонаж чаще всего был известен (хотя и осуждаем) и его окончательное вытеснение и забвение произошло на грани веков.

Довольно полное и точное описание типичной для Вологодского края сценки из Череповецкого уезда можно найти у С.В.Максимова. «Ребята уговаривают самого простоватого парня или мужика быть «покойником», потом наряжают его во все белое, натирают овсяной мукой лицо, вставляют в рот длинные зубы из брюквы, чтобы страшнее казался, и кладут на скамейку или в гроб, предварительно привязав накрепко веревками, чтобы в случае чего не упал и не убежал.

«Покойника» вносят в избу на посиделки четыре человека, сзади идет «поп» в рогожной рясе, в камилавке из виней сахарной бумаги с кадилом в виде глиняного горшка или рукомойника, в котором дымятся горючие уголья, мох и сухой куриный помет. Рядом с «попом» выступает «дьячок» в кафтане, с косицей назади; потом «плакальщица» в темном сарафане я платочке и, наконец, толпа провожающих покойника «родственников», между которыми обязательно имеется мужчина в женском платье, с корзиной шанег или опекишей для поминовения усопшего.

Гроб с покойником ставят среди избы, и начинается «отпевание», состоящее из самой отборной, что называется «острожной» брани, которая прерывается только всхлипываниями «плакальщицы» да каждением «попа».

По окончании отпевания девок заставляют «прощаться с покойником» и насильно принуждают их целовать его открытый рот, набитый брюквенными зубами…

Кончается игра тем, что часть парней уносит покойника «хоронить», а другая часть остается в избе и устраивает «поминки», состоящие в том, что наряженный девкой оделяет девиц из своей корзины «шаньгами» — кусками мерзлого конского помета».

Похожие сценки разыгрывались в Вологодских деревнях вплоть до 50-60-х годов нашего века. Правда, существовали некоторые местные различия в церемонии прихода покойника в дом, в его наряде, поведении и т. п. Скажем, в одних деревнях покойник ходил из дома в дом самостоятельно, а в других его возили на дровешках или даже телеге, привязав к ним. Чаще всего покойника заносили в дом на одной-двух сколоченных вместе досках, на полатнице или на скамейке, привязав к ним, чтобы покойник не упал или не убежал. Реже для этого применяли грубо сколоченное из досок подобие гроба или даже настоящий гроб, носилки или полотно —»коленкорово портно», «постильно».

Эти детали в той или иной степени отражают особенности реального похоронного обряда, нередко уже утраченные.

Покойник мог появляться и не через дверь. Скажем, в Череповецком уезде и по Широгорью парни заранее прятались в голбец и в разгар игрища выносили оттуда в корыте покойника с редешными зубами.

Наряд покойника также различался по степени архаичности. Чаще всего его заворачивали в «саван» — простыню, большое белое полотно или просто накидывали полотно на него сверху. Встречаются упоминания о том, что накрытый покрывалом «покойник» был голым (дд. Великодворская, Ростово, Халдынка, Климовская), хотя нередко под этим имелось в виду, что ряженый был в одной рубахе до колен, без штанов. Чаще, однако, покойника наряжали как настоящего мертвеца: в домотканое нижнее белое белье — рубаху, и портки (кальсоны), причем эротизм этого персонажа подчеркивался демонстративно расстегнутой ширинкой (д. Ростово) или прорехами в самом неподходящем месте (д. Ростове). Во всех описаниях особо подчеркивается цвет наряда («во воем белом набашон»), что объясняется, видимо, тем, что это старая разновидность погребальной одежды, которая некогда символизировала «одеяние предков».

У куйско-пондальных вепсов до начала века сохранялась и такая архаическая деталь наряда покойника, как остроконечный колпак (в реальном похоронном обряде остроконечное навершие обычно имел саван). Иногда колпак заменялся ведром (д. Брюшная). Напомним, что остроконечные колпаки или заостренные головы — обязательная принадлежность ряженых и «нечистых духов», «щуликунов», которые широко распространены на Русском Севере, особенно на территории бывших Архангельской и Олонецкой губерний.

Одной из главных задач покойника было запугивание детей и девушек. Отсюда разные «устрашающие» детали его облика. Часто упоминаются огромные репные или картофельные зубы, но обычно их делали в виде полукруглой пластины, которую ряженый держал во рту и внешний край которой завершался утрированными «зубами». Нередко для пущего устрашения в выдолбленную картофелину с «зубами»-прорезями клали уголек, и ряженый-покойник время от времени раздувал его, пуская изо рта дым и искры (дд. Паршино, Калинино, Новоселово, Великая Тарн.).

Для этой же цели лицо, а иногда и весь наряд покойника, обсыпали мукой, мелом или вымарывали сажей. В д. Великий Двор (Тот.) «покойник был весь умазан в сажу и в тесто», а в д. Чеченинской — сажей и мукой. Реже покойнику подвязывали бороду (дд. Подсосенье, Копоргино) и волосы из конского хвоста (д. Спирино), а нос перевязывали ниткой (д. Аксентьевская). В д. Марачевская облик покойника дополнял свиной пятачок, который он держал в зубах. Лицо обычно прикрывалось платком, сеткой или марлей, но так, чтобы были видны зубы.

Кульминационным моментом сценки с покойником было «отпевание» и «прощание» с ним. Главными фигурами «здесь были, конечно, поп и плакальщицы (жена», «родственники» покойника). Возглавляли процессию поп с дьячком, размахивая «кадильником» — кринкой с тлеющими и чадящими угольями и брошенными сверху шерстью или пометом, иногда сушеными травами, серой, берестой, чтобы сделать чад как можно более неприятным. «Лампадочкой гридят — мовтают кругом» (д. Подсосёнье). Иногда вместо «кадильника» махали подожженым старим лаптем.

В д. Павловская бросали в «кадило» табак, а в д. Дуброва — перец, чтобы заставить всех девок чихать. В д. Окатовская «старухи окуривали покойника травкой богородской (=чебрецом)».

Любопытно, что в деревнях со значительной долей старообрядческого населения оплакивание устраивали как на настоящих похоронах. «Покойника положат на постильно и охают: «0-ох! И те мене да посмотрю да я погляжу-у! 0-охх! И те мене за сутоцьки да под око-о-шецько-о! / Да по брусовой-то лавоцьки, / Да на родново племенницька (или иная степень родства). / Да ты куда жо средивси, Да ты куда наредивси? / В платьице да не нарядное, / Да (в) платьице умиральноё!» Зависяцця платком, да и охат тут над ним… А хозяевов не заставляли прошчацця. Людно, итъ их ходит наряжонками, дак они и зацьнут прошчацця: «Простишь ли, старой-де, меня, грешную? «- «Тебя бог Простит!» Вот и все… Вот поприцитают, попрошчаюцця и опять понесли из избы-то» (д. Тырлынинская — здесь покойника носили по всей деревне).