Чтение онлайн

— Пьер, ты не прав, — вздохнула Саша, — зачем ноги-то распускать?

— Лучше — распущенные ноги, чем распущенность вообще, — высокопарно ответил Гуревич. — Ты подписываешься?

— Конечно! А ты?

— В процессе обдумывания. — Гуревич придал своему лицу глубокомыслие. — Есть несколько аспектов…

— Иди на фиг! — взвыла Саша. — Одумаешься — приходи.

Гуревич обиженно сполз со стола:

— Обидеть художника может каждый.

— Примешь правильное решение — печенье дам, — пообещала Саша.

— Ага, э-э-э, подкуп, значит? Предложение оскорбительное, но убедительное, — с голодной дрожью в голосе подытожил Гуревич и ушел.

Тут и Сережа очнулся:

— У нас, я помню, была похожая ситуация…

— Сереж, — Саша посмотрела на него умоляюще. — Не мешай, а?

В коридоре опять послышался шум, Севины крики, и в отдел вальяжно вошел Майонез. Окинув Сережу критическим взглядом, он обратился к Саше:

— Значит, так, Митина, никаких подписей ни под какими воззваниями мы ставить не будем. Наш отдел — вне политики, и ты это должна понимать.

Саша, насупившись, молчала.

— Ни-ка-ких! — Майонез сел за стол. — У нас сейчас не тридцать седьмой год.

— Вот в тридцать седьмом как раз таки ничего и не подписывали, — пробормотала Саша.

— Хватит! — Майонез стукнул кулаком по столу. — Если подпишешь, ищи себе другое место работы.

Сережа смертельно побледнел, вжался в кресло, но, будучи истинным джентльменом, собрался с силами и бросился на защиту любимой девушки:

— Саша — прекрасный журналист, Александр Иванович. Вам такого вовек не сыскать.

— Ничего, сыщем как-нибудь. — Полуянов отмахнулся от Сережи и ушел к себе.

А через пару минут коридор наполнился оглушительной музыкой и по селектору всех пригласили в конференц-зал для торжественного выпивания шампанского.

— Сереженька, извини, солнце, но мне пора. — Саша чмокнула его в щеку и выскочила в коридор. Сережа смущенно заулыбался, погладил поцелованную щеку рукой и устремился за ней:

— Так я, собственно, тоже пойду туда, тоже шампанского выпью. — Саша не обернулась, и Сережа жалобно закричал ей вслед: — Саня, Санечка, я чего приходил: ты Новый год где встречаешь?

«А действительно, где? — подумала Саша. — Пора бы уже определиться, Новый год-то сегодня».

— У мамы, — крикнула она, не оборачиваясь.

— А-а, — разочарованно протянул Сережа и поплелся к выходу. Опять не повезло.

Маша Зуб (в девичестве — Курочкина) была очень жизнерадостным человеком. Ей следовало бы родиться где-нибудь в США или в какой-нибудь иной стране, где принято все время улыбаться и радоваться жизни, потому что российских граждан ее неизбывный оптимизм раздражал и настораживал: с чего бы? Жизнь трудна, мрачна, опасна, а Маша Курочкина веселится. Не от большого ума, видимо.

Но даже когда на нее показывали пальцем и называли жизнерадостной дурочкой, Маша не расстраивалась. Скорее, ее это смешило. Она вообще считала, что мир устроен самым забавным образом и поводов унывать крайне мало.

Когда ей было три года, отец принес домой абажур с кистями.

— Что это? — спросила Маша.

— Это абажур, — ответил отец, и Маша чуть не умерла от смеха. Название шелкового малинового купола с кистями показалось ей таким смешным, что еще долгие годы она не могла сдержать улыбки, слыша слово «абажур». Такой же восторг в шестилетнем возрасте вызвало у нее слово «фуфайка». Не оставили ее равнодушными и фамилии двух мальчиков из детского сада номер пять, куда Маша ходила с двух до семи лет. Одного звали Дима Слюньков, другого — Саша Моськин. Ну как тут не полюбить жизнь, которая дарит нам такие имена и такие слова?

Когда за Машей стал ухаживать удачливый торговец спиртным Павел Зуб, она восприняла это как очередное развлечение. Во-первых, сам Пал Палыч, надо отдать ему должное, выглядел анекдотически. «Все анекдоты про «новых русских» списаны с тебя, — говорила ему Маша. — Признайся, ты позируешь их авторам».

Во-вторых, фамилия ухажера, хотя и не была суперприкольной, но все-таки вызывала улыбку своей неординарностью. Неплохо звучали их имена вместе — Маша-Паша. Доходы Пал Палыча, немалую часть которых он тратил на Машу, также относились к разряду ее жизненных радостей. И уж совсем кстати пришлась идея покупки загородного дома. Все остальное, как-то: воспитание Пал Палыча, его сомнительные связи, блатную речь и тому подобное Маша близко к сердцу не принимала, а временами находила уморительными и их. И, наконец, Пал Палыч так трогательно за Машей ухаживал, так искренно стремился ее радовать и ублажать, что не оценить этого было просто невозможно.

Замуж за Зуба Маша вышла с удовольствием, невзирая на всеобщее недоумение: «Как же можно — он же чистый бандит». Она терпеливо объясняла, что академиков на всех все равно не хватит, к тому же редкий академик сможет обеспечить ей такой уровень жизни и такое количество карманных денег.

При этом Машу нельзя было упрекнуть в меркантильности — ничего подобного. Она рассуждала так: много денег — хорошо; мало денег — тоже ничего страшного.

Трудно сказать, как сложилась бы жизнь барака, если бы не Маша. Она в буквальном смысле спасла друзей по несчастью от тяжелейшей депрессии.

Павел Зуб и жена его Мария были похищены в конце декабря. К этому моменту в бараке уже обитали чета Тропиных и чета Максимовых. Причем более-менее владела собой только Люда Максимова, остальные же демонстрировали свою слабость ежеминутно. Сергей Тропин и Александр Максимов начинали пьянствовать с самого утра и продолжали до вечера — благо, водки арестантам давали сколько угодно. Жена Тропина Наталья как впала в тяжелую истерику в момент похищения, так и застряла в ней на целую неделю. Она бурно рыдала, била посуду, проклинала и обзывала всех, в особенности почему-то свою свекровь, и обещала «вот сейчас, вот сию минуту» наложить на себя рухи. Она пыталась оказывать давление на похитителей путем угроз и шантажа — дважды объявляла голодовку (что, правда, не мешало ей активно участвовать в трапезах) и трижды имитировала серьезный сердечный приступ, но неубедительно, из-за чего была уличена Психологом во лжи и подвергнута обструкции.

Машу и Пал Палыча тоже усыпили по дороге, как и всех остальных. Проснувшись в бараке, Маша спросила: «Где это я?» — и тут же добавила: «Как интересно…»

Потом, обойдя барак и заглянув во все щели, Маша удивила арестантов еще больше.

— Здесь миленько, — сказала она, — только очень неубрано. А быт нужно налаживать, ничего не поделаешь.

Сергей Тропин был поражен Машиным спокойствием настолько, что передвинул время начала ежедневной пьянки на середину дня, а потом и вовсе перенес ее на вечер. Наталья Тропина, хотя и обозвала Машу «клинической идиоткой, не понимающей, где она и чем все может кончиться», тем не менее убавила громкость своих истерик вполовину. Люда Максимова полюбила Машу всей душой и первые три дня непрерывно жаловалась ей на своего мужа и на Наталью:

— Вульгарнысллримитивные твари, — шептала Люда, — тупые эгоисты. Что мой, что эта. Если мы выберемся отсюда, неплохо было бы их поженить, уж очень они похожи.

Машу подмывало спросить, зачем Люда вышла замуж за своего «вульгарного примитивного» Максимова, но было неловко. Люду, впрочем, ничуть не меньше интересовал вопрос: как это Машу угораздило выйти замуж за приблатненного Зуба, но она, также из соображений такта, до поры до времени сдерживала свое любопытство.

Появление Маши внесло в барачную жизнь не только жизнеутверждающую ноту, но и упорядоченность. Был составлен график дежурств по кухне и по уборке помещения. График соблюдался не очень строго, главным образом по вине Натальи Тропиной, у которой в дни ее дежурств обязательно случалась мигрень или приступ ревматизма. Максимов тоже пытался отлынивать от своих обязанностей, но под натиском жены и Маши кое-что все же делал, хотя и плохо.