Чтение онлайн

Больше всего я обижалась на редакционных лицемеров за то, что они испортили мне Новый год. Мне казалось, что праздничного настроения мне теперь не видать, как своих ушей (дурацкое сравнение, потому что повидать свои уши я могу в любой момент, стоит только захотеть — они прекрасно отражаются в зеркале вместе со всей головой).

Как было хорошо раньше, лет двадцать назад, в пору моей первой молодости, когда было мне шесть лет и когда я благодаря гуманным советским законам, запрещающим труд малолетних, не работала в «Вечернем курьере». Еще за неделю до Нового года появлялось ощущение чего-то удивительного, и оно, это ощущение, с каждым днем нарастало, достигая к 31 декабря своего пика. Елка появлялась в доме всегда в последний день, поэтому она не успевала растерять своего чудного запаха. Мама страшно волновалась, понравятся ли нам с Дашкой ее подарки и догадаемся ли мы подарить что-нибудь друг другу, хотя не догадаться было трудно — начиная с середины декабря она начинала внушать нам, что в ТАКОЙ праздник просто необходимо сделать подарок ВСЕМ своим близким. И засовывала нам в карманы деньги: «На сладенькое, на то, на се».

Потом наступал новогодний вечер, мы наряжали елку, помогали маме готовить салатики, а часов в десять приходил Игорь, Дашкин папа. Сначала в костюме Деда Мороза, а потом — в своем настоящем обличье. Мы с Дашкой прекрасно знали, что Дед Мороз — это переодетый Игорь, но виду не показывали. Потом приходили гости, и нам разрешали сидеть вместе с взрослыми столько, сколько захотим.

…Я брела по улице, с упорством истинного мазохиста подогревая свое плохое настроение, и, для того чтобы, не дай бог, не отвлечься от мрачных мыслей, старалась нарываться на мелкие встречные неприятности: наступала в лужи, подходила поближе к краю тротуара, рискуя (подставляясь) быть обрызганной грязью, летящей из-под колес проезжающего транспорта, шла при этом по левой стороне дороги, чтобы меня пихали прохожие. И грязь летела, прохожие пихали, а ноги промокли и мерзли. И вдруг… Рядом затормозила упоительной красоты и чистоты машина, переднее стекло бесшумно сползло вниз, и я увидела Вениамина Гавриловича Ильина. Он был в льгжной шапочке, толстом белом свитере ручной вязки и выглядел очень уютно. К тому же он улыбался, как бы это сказать? — заразительно.

Конечно, найдутся люди, которые на полном серьезе начнут говорить, что заразительно можно только смеяться. Неправда. Практически все, что делается хорошо, выглядит заразительно. Кто-то заразительно ест, кто-то — спит, кто-то — работает, и все, абсолютно все умеют заразительно зевать. А Ильин заразительно улыбался, и я тоже не смогла удержаться. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а потом он протянул руку, взял с соседнего сиденья букет роз — так, на глазок, килограмма в три весом и протянул его мне.

— Кому-то этот букет не достанется, — сказала я, вроде бы жалея этого «кого-то».

— «Кому-то» — точно не достанется, — заверил меня Ильин.

— Нехорошо, — сказала я. — И вы нехорошо поступаете, и я, беря букет, который предназначался не мне.

— Хорошо, — возразил Вениамин Гаврилович. — Отлично!

— Что-то вы себе противоречите: то «хорошо», то «отлично». Выберите одно из двух.

Он расхохотался:

— Букет предназначался вам, Саша, и я исколесил полгорода, пока вас нашел.

Было совершенно ясно, что он врет и что встретились мы случайно, но такое вранье было приятно слушать.

— Вы думаете, Вениамин Гаврилович, что я живу на улице и что, прочесывая город, не наткнуться на меня невозможно. Что-то вроде бездомной собаки…

— Я, Саша, фаталист и твердо знаю, что если чего сильно-сильно захотеть, то оно обязательно случится. Можете не верить, но я захотел вас увидеть, купил цветы и поехал куда глаза глядят. Как видите — получилось.

— Спасибо. Розы классные. Мне таких никто никогда не дарил.

— Не верю. — Он открыл дверь и подбородком указал на сиденье рядом. — Заходите, гостем будете.

Я села в машину.

— Пристегнитесь.

Я перекинула ремень через плечо, и машина тронулась. Ильин сосредоточенно смотрел вперед, в салоне было тепло, играл джаз. Плохое настроение испарялось с каждой минутой, а точнее, с каждым километром, но мне оно уже не было так дорого, как полчаса назад.

— Куда едем? Случайно не знаете, Вениамин Гаврилович?

— На дачу. — Ильин не смотрел на меня. — Встречать Новый год.

— А если у меня другие планы? — я постаралась изобразить твердость.

— Придется отменить, — он пожал плечами.

Как должна была бы поступить в такой ситуации нормальная девушка? Она бы сказала: «Ах, оставьте, мы видимся с вами второй раз в жизни, какая дача? Какой Новый год? Остановите машину, наглый вы стоматолог, розы, конечно, возьму, кто же отказывается от такой красоты, а в остальном — ни за что!»

Да, только так и никак иначе. И потому, набрав в легкие побольше воздуху перед длинной тирадой, я сказала буквально следующее:

— А вкусно ли у вас кормят? И что там насчет развлечений?

Ильин опять рассмеялся:

— Вкусно. И развлекательно.

— Только мне надо позвонить маме.

Он кивнул и достал из бардачка телефон…

— А еще мне надо заехать за щенком.

— Уже едем.

Дома я быстро попихала в сумку все необходимое, схватила Георгина под мышку, и через полчаса мы уже были на даче. Все, увиденное там, потрясло меня до самого основания.

Если не считать большой кавказской овчарки, которая встретила нас во дворе и выказала настойчивое желание сожрать Гошу, компания насчитывала двадцать шесть персон. Именно персон, потому что назвать их просто людьми я бы не рискнула. Сначала меня познакомили с известнейшим политологом, который был чрезвычайно галантен, в меру любезен и бешено сладкоречив.

— Саша, моя гостья, — представил меня Ильин. — Прошу любить.

Политолог отставил в сторону лопату, которой он до этого чистил дорожку, стянул зубами пуховую варежку, согнулся в три погибели и поцеловал мне руку.

— Чтоб любить такую девушку, просьб не надо. Или под «прошу» ты подразумеваешь «разрешаю».

— Не разрешаю, — строго и серьезно сказал Ильин. — Даже и думать не моги.

— Понял, — политолог горестно вздохнул. — Жаль.

Далее мне были показаны и допущены Вениамином Гавриловичем к моей руке трое популярных артистов с женами, один телеведущий, пять (!) депутатов Госдумы и два чиновника высокого ранга, тоже все с женами, один народный художник России (без жены), один до ужаса известный адвокат, тоже, как и художник, без пары и один воротила нефтяного бизнеса. Просто вип-зал какой-то.

Самого по себе перечня гостей было достаточно, чтобы привести меня в смятение. Но куда сильнее их чинов и званий меня потрясло ТО, во что гости были одеты. Мне, по глупости, казалось, что загородная прогулка или дачное времяпрепровождение предполагают простую и удобную форму одежды — лыжные штаны, свитера, джинсы и т. п. Оказалось, что к бревенчатой избе, дубовым лавкам и просмоленным деревянным потолкам куда больше подходят смокинги, бабочки, вечерние платья, туфли на высоких тонких каблуках, жемчуга и меховые манто. Собственно, в свитерах и джинсах были только мы с Вениамином Гавриловичем.

Стол был под стать нарядам: икра, севрюга, языки, крабы, молочные поросята. Но, похоже, завораживающий продуктовый набор подействовал только на нас с Гошей. Он, кокетливо виляя задом (сам-то наверняка думал, что хвостом), прогуливался вдоль стола и со свистом принюхивался. Ильин взял с тарелки кусок языка и дал Гоше. Кусок был большой, а щенок — маленький, поэтому Георгин улегся под давкой и, урча, приступил к ужину.

— Для овчарки своей раскармливаете? — спросила я, но Вениамин Гаврилович с пылом запротестовал: