Чтение онлайн

Я закрываю глаза и снова обретаю реальность. Моя рука отпускает его, и я открываю глаза, чтобы увидеть его напряженное лицо. Боль от того, что он делится своим даром, уже началась.

— Я не могу тебя простить.

— Ты бы не послушала, если бы я попытался рассказать тебе тогда, — говорит он.

— Я знаю.

Между нами повисает тишина, и я больше ничего не говорю. Он прав. Я бы не стала слушать, и все же… Я до сих пор не могу простить тот выбор, который он отнял у меня.

Ветер воет в ночи, и мои пауки мысленно тянутся ко мне, их эмоции полны смятения и утешения.

— Нам скоро нужно уходить, — говорит Македония, нарушая тишину.

Нахмурившись, я поворачиваюсь к ней. — А как насчет тебя? — Спрашиваю я. — Хенрик… — Даже если я не могу увидеть своего ребенка, нет причин, по которым она не может пойти к своему.

Ничто внешне не выдает эмоций Македонии, но единственный золотистый завиток появляется из-под ее плаща и обвивается вокруг шеи, ложась на плечо, как любимое домашнее животное.

— Слишком поздно, — бормочет она. — Если… — Она делает паузу, глядя на Кэдмона так, словно ей нужны его слова, а не ее собственные.

Кэдмон мгновенно понимает. — Она не может вмешиваться в судьбу Хенрика, если хочет, чтобы ребенок выжил.

Холодное онемение разливается по моим конечностям. Знание Кэдмона покоится в глубине моего сознания.

Если я сейчас пойду на помощь Хенрику — наша дочь умрет. Если Македония пойдет, произойдет то же самое.

Итак, вот мы — две матери, теряющие своих детей как в смерти, так и при жизни.

Моя голова опускается. — Прости. — Это все, что я могу сказать. Благодарность, которую я не могу выразить словами.

Когда Македония говорит, ее темп ровный, но голос полон горькой печали. — Я наблюдала за ним с ней последние десять лет, — признается она. — Она — его радость и его сила, как и он — моя. Моя душа болит этой ночью, и она никогда больше не будет цельной. Тем не менее, я не могу отнять у моего ребенка сердце, которым он продолжает жить. Он сделал бы тот же выбор, что и ты, Ариадна. Он выбрал бы ее.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ее взглядом цвета земли, тронутой жидким золотом. — Да, — хрипло шепчу я. — Я выбираю ее.

Даже если это означает, что я никогда не смогу узнать ее.

Глава 15

Кайра

Сегодняшний день…

Нет.

Это ненастоящее. Она ненастоящая. Не здесь и не сейчас. Я прикусываю нижнюю губу так сильно, что ощущаю вкус крови, наблюдая, как женщина встает с камня на котором сидела. Ее одежда или то, что от нее осталось, — не что иное, как тусклые серые и коричневые лохмотья. Края платья порваны во многих местах, как и рукава, но она держится так, словно на ней корона, когда подходит ближе к краю камеры, пока единственное, что нас разделяет, — это решетка из серы.

Королева с рёбрами, виднеющимися сквозь дыры в одежде. Шишковатые суставы пальцев выступают из её тонкой руки. Она не просто голодала; она совершенно истощена.

Что-то трескается у меня в груди, как будто кто-то вонзил руку в мою плоть и отломал куски грудной клетки по обе стороны. Боль пронзает меня, заглушая слова, которые я хочу произнести, когда становится видно ее лицо. На расстоянии я понимаю, что свет вернулся. Он ненадолго погас, когда Руэн уронил факел, но теперь иллюзия его огня витает в огромных количествах, маленькие, но сильные язычки танцуют в футах над нашими головами и освещают то, что, я знаю, является правдой.

Эта женщина — это существо, похожее на ведьму из морских глубин — она моя родственница. Я не могу произнести то слово, которое должна бы. «Родственница» звучит куда проще, чем… нет, я даже не могу подумать об этом слове.

Потрясение Руэна ощутимо, как и то, как он смотрит на нас двоих. Кажется, я не могу оторвать взгляда от серых глаз, таких же, как мои собственные.

Кэдмон сжимает один из прутьев серы, темная кожа на костяшках его пальцев белеет, он с шипением выдыхает боль сквозь зубы, наклоняется и снова кашляет, свежая кровь забрызгивает камни у его ног. Я чувствую себя так, словно меня бросили на произвол судьбы в океане, и ничто не привязывает меня к этому миру. Ее лицо, хотя и грязное и исхудавшее от недоедания, удивительно красиво.

Большие глаза, ресницы темно-серого цвета, прямой нос и полные губы. Я отмечаю, что есть некоторые незначительные изменения, связанные с тем фактом, что мой нос не такой маленький, а подбородок не такой изящный, как будто эти различия могут компенсировать все сходство.

— Мы думали, ты мертв, Кэдмон, — говорит Руэн, подходя ко мне сбоку и глядя в лицо Богу Пророчеств.

Кэдмон снова кашляет, а затем выпрямляется. — Да, ну, я чуть не умер, — признается он. — Но Трифон был убежден сохранить мне жизнь в обмен на информацию о будущих путях, которые могут стать ему доступны.

Мой взгляд переключается с женщины на него. — Какую информацию ты ему передал? — Спрашиваю я, лед стынет в моих жилах, когда я сжимаю руки в кулаки. — Как ты мог не увидеть, что он идет за тобой? Я видела, что он с тобой сделал. Кровь…

Темные глаза Кэдмона встречаются с моими. — От определенного будущего не убежишь, дитя, — бормочет он. — Я должен был остаться и позволить ему схватить меня, что бы ты преуспела в своей миссии.

Руэн практически прыгает вперед, хватаясь за одну из решеток тюрьмы из серы, и смотрит поверх нее на Кэдмона. — Значит, у нее все еще есть шанс убить его? — спрашивает он. — Как? Где? Ты это видел?

— Он не может раскрыть слишком много, — тихий голос женщины проникает сквозь тишину комнаты, — иначе предаст свою силу и, возможно, изменит будущее, которое надеется воплотить.

Внезапно наши взгляды возвращаются к ней. Она миниатюрней меня, одежда практически обвисает на ее тонком, как тростинка, теле. С другой стороны, без сомнения, ее держали здесь внизу долгое время. Учитывая серу и отсутствие заботы, это, вероятно, только из-за ее Божественной Крови — или как там Кэдмон называл их раньше? Атланты? — как бы то ни было, без сомнения, только Божественность сохранила ей жизнь задолго до того, как она должна была погибнуть.

Хотя я знаю, что она права — я достаточно узнала Кэдмона, чтобы знать правду, — я не могу сдержать насмешку, которая звучит в моем голосе, когда я отвечаю ей. — Почему мы должны доверять тому, что ты говоришь? — Я огрызаюсь. — Кто ты такая, чтобы указывать нам, что он может или не может делать?

Кто ты такая для меня? Мне хочется кричать.

Женщина, «Ари», как назвал ее Кэдмон, на мгновение замолкает, а затем тоже протягивает руку, чтобы ухватиться за прутья своей камеры. Ее костлявые пальцы сжимаются вокруг них, как будто в ней есть глубокое желание сорвать их с пола и потолка и сбежать из своей тюрьмы. Однако в данный момент я благодарна за разделяющие нас барьеры. Я боюсь того, что я могла бы сделать, если бы они вышли.