Чтение онлайн

– Ну здравствуй, – прогудел наконец Манжафоко.

Собеседник не ответил, лишь широкая улыбка озарила его лицо. В воздухе беззвучно сверкнула сталь, и деревянный человечек гулко рухнул на землю.

Теперь они стояли друг против друга в тишине палисадника и лишь лёгкий ветер, благоухающий ночной сыростью, нежно теребил ветки деревьев.

– Ты знаешь, кто я? – вполголоса басом спросил Манджафоко.

– Я знаю, кто я, – неожиданно чистым и высоким голосом ответил собеседник и снова расплылся в улыбке.

Манджафоко удивлённо поднял густые брови.

– Я самый везучий выбрак на свете. Во всяком случае сегодняшней ночью.

Незнакомец улыбался, и улыбка его производила странное впечатление – широкая и искренняя, как казалось вначале, при дальнейшем рассмотрении она производила впечатление ехидной и даже глумливой, а в последующем и вовсе казалась злобной.

Манджафоко усмехнулся, но моментально вновь сдвинул брови.

– Ты знаешь, кто я? – возвысив голос, повторил он вновь.

– Среди наших о Вас слагаются легенды, досточтимый Бар-Абба, – ответил незнакомец и слегка поклонился.

– Почему ты здесь?

Деревянный человечек на мгновение замешкался, но уже через мгновение поднял глаза на грозного собеседника.

– Я плясун, – спокойно сказал он и слегка усмехнулся.

Вновь воцарилась тишина, а Манджафоко с минуту исподлобья глядел в глаза спасённому им деревянному существу.

– Пляска у нас запрещена, – внушительно проговорил он.

Собеседник немедленно кивнул.

– Хорошо ли ты меня понял? –чуть повысив голос, спросил Манджафоко.

– Да, синьор, – и собеседник снова кивнул.

И вновь воцарилась тишина на поляне.

– Тебя зовут Пиноккио, – и Манджафоко, развернувшись, широкими шагами направился к карете, слыша за спиной торопливые шажки.

************************************************************************

– Да и чёрт бы с ним.

Мальвина злобно швырнула в угол сломанную иголку. Придерживая лежащее на коленях платье, шарила рукой, пытаясь найти в шкатулке новую.

– Обидно, конечно, да и сами мы хороши.

Коломбина, поджав ноги, сидела на кровати. Поправила волосы и вновь вздохнула.

– Какой леший нас в сад понёс? Вернулись бы пораньше, никто не прознал бы…

– Да и чёрт бы с ним! – вновь зашипела Мальвина. – Пусть подавится, осьминог бородатый…

– Кальмар, – с усмешкой поправил её Педролино.

– Сам ты кальмар! – вскинулась Мальвина, – всё усмешечки тебе, иди вон кашу жри свою, что ж доел-то? Только и умеешь, что на мандолине дурацкой тренькать, толку от тебя, малахольного…

Мальвина была не на шутку рассержена. Ночное приключение друзей не прошло без последствий. Манджафоко был в бешенстве – самые дорогие, самые талантливые его куклы, которым дозволялось столько, как никому другому в театре, бесцеремонно нарушили его запрет, чем подвергли себя опасности, подвергли опасности всю работу театра и это тогда, когда он нуждался в них более, чем когда-либо! Разговор, состоявшийся на следующий день, был столь тяжёл, что даже Апидоро, которого, казалось, ничем пронять нельзя, признался потом, что более сильнейшее потрясение было им испытано лишь раз – когда, выгнанный из казарм мастера Иосифа, он оказался в полностью чужом, незнакомом и враждебном мире. Наоравшись вдоволь на незадачливых гуляк, Манджафоко объявил им, что в наказание за неслыханную дерзость они лишаются части привилегий. Отдельная комната оставлялась в их пользовании, однако они лишались возможности пользоваться продуктами по своему усмотрению, самостоятельное приготовление пищи впредь запрещалось, весь обширный их гардероб помещался на общий склад, под охрану отставного матроса Грилло, служившего у Манджафоко кем-то вроде каптенармуса. Наряды выдавались им, как и всем, лишь на время спектаклей, в прочее время, они, как и все прочие актёры, были одеты в простую домашнюю одежу. Пищу же отныне они получали из общих котлов, готовившуюся на всех актёров, однако есть им было позволено всё же у себя, а не в общей столовой.

Арлекин был подавлен случившимся. Его мало беспокоили некоторые неудобства, вызванные нововведениями, и тем паче не тревожила уязвлённая гордыня. Театр был его жизнью, его домом, его судьбой. И если даже самая чёрная работа, что изначально поручалась ему, воспринималась им с энтузиазмом и даже благодарностью, то можно представить себе, какой честью для него было лицедействовать в главных ролях спектаклей. Но великая степень его благодарности Манджафоко, лишь усугубляла его отчаяние. Он искал ответ и не понимал, как могло случиться так, что, будучи всецело преданным своему хозяину, он так легко смог нарушить запрет, ослушаться, предать и во имя чего? Ради веселья ночной прогулки по праздничному городу? Это поразительное легкомыслие, о существовании которого в себе он и не подозревал, сводило его с ума, он искал причины и не находил их. Гнев хозяина был страшен, но ещё страшнее было то презрение, что испытывал Арлекин к самому себе и к своим товарищам, подбившим его на ночную дерзость. "Девушкам простительно, – рассуждал Арлекин про себя, – но я, но Апидоро и Педролино рождены солдатами и пусть по разным причинам нам не суждено было ими стать, но это наша сущность, которую подменить не дано никому, и измена, дезертирство никак с нею не совместимы. Видимо, трижды был прав мастер Иосиф, изгоняя нас ко всем чертям. Мы выбраки, выродки нашего странного рода, бракованные орудия, отходы ремесла".

Конец ознакомительного фрагмента.