Чтение онлайн

Удар, удар, шаг в сторону. Удар, удар, шаг в сторону. Удар, удар, шаг в сторону. Освещаемые скудным светом луны, пять фигурок начали кружение, обняв друг друга за плечи. Вслед за ними кружились их тени, то скрещиваясь, путаясь с тенями деревьев и ветвей, то утопая в беспросветной темноте ночного сада, то воскресая в робком лунном свете. Движение ускорялось, и вот круг разомкнулся и танцоры, оставив друг друга, изменили темп и характер движений.

Плотно, словно вбивая невидимые сваи, удар левой ногой, удар правой, три быстрых взмаха левой, словно отгоняя невидимое гигантское насекомое. Правой, левой и снова три взмаха. Левой, правой и вновь, и вновь. Сад исчез, исчезли деревья, трава, исчезло небо, и лишь луна оставалась главным свидетелем происходящего, раздувшись, впитав в себя все соки исчезнувшего мира, она светила ярким и беспощадным ледяным светом, ослепляя заблудшие души и калеча любого, забывшего о ритме, лежавшего в основе всего сущего, начиная от придорожного камня и заканчивая Богами.

Удар, удар, три лёгких взмаха. Удар, удар и снова, и снова. И словно в дивном сне, движения становились всё легче и легче, и каждое движение приносило всё большее удовольствие, предвещавшее экстаз, и с каждым движением желание продолжать танец, продолжать до бесконечности, становилось всё жгучее и мучительнее. А мимо проплывали звёзды, а луна, исторгающая ослепительное сияние, освещала их и те блестели изумрудами и рубинами, топазами и горным хрусталём. И среди них в сияющей черноте ночи мимо Арлекина проносились лица его товарищей. Вот мертвецки бледное лицо Педролино, пустыми глазами смотрящее в небо; вот, словно сведённое судорогой, лицо Апидоро, зажмурившегося и скрипящего зубами, словно старающегося перекусить невидимую проволоку; вот Мальвина, приоткрывшая рот в кривой странной усмешке, скосившая свои прекрасные голубые глаза куда-то в бездонную мглу; а вот прямо напротив лица Арлекина, бездонные полные чёрного ужаса глаза и приоткрытый рот, словно молящий о помощи, словно крик, что должен был исторгнуться из груди, был украден и нет никакого спасения. Взгляд этих глаз, словно бездонная воронка, затягивал его, и он падал в беспросветную неумолимую равнодушную вечность, оглушаемый криком, тем самым криком, что был похищен, а теперь раздавался всё сильнее, всё невыносимее, заполнял всё его естество, поглотил всё вокруг, заполонил собой всё и уже нет ничего, кроме этого страшного вопля. Так кричит умирающее существо, которое ещё минуту назад считало, что вся жизнь у него впереди, кричит перед разверзнутой пастью вечности, готовой поглотить его.

– Стоп! Стоп, хватит, прошу…

Коломбина стояла, прижав руки к груди, в её широко открытых глазах застыл ужас, её била едва заметная дрожь.

Ухххфф…Апидоро тяжело опустился на землю, сел, облокотившись о дерево, полузакрытые его глаза, с сонной бесцельностью лениво осматривали поляну. Мальвина, вытянувшись, словно струнка, неподвижно стояла, закрыв глаза, блаженная улыбка бродила по её лицу, и лишь Педролино, сделав шаг назад, отошёл в тень и, опершись о дерево, задумчиво приглаживал свои волосы.

Тело неважно слушалось. Преодолевая тошнотворную дрожь в конечностях, Арлекин как можно твёрже сделал шаг вперёд и протянул Коломбине руку.

Домой шли молча, закрывшись от мира и друг друга маскарадными костюмами и разноцветными масками.

В каморке было темно. Кто-то зажёг свечку и из темноты ночи стали появляться силуэты их скромного обихода. В полумраке Апидоро задел плечом шифоньер, ответивший ему возмущённым громким скрипом.

– Тише! – зашипела на него Мальвина.

Внезапно из дальнего угла комнаты, недосягаемого для света свечи, послышался громкий скрип, огромная тень, отделившись от табурета, выплыла на середину комнаты и, по мере приближения, всё более явно вырисовывались её черты – камзол, тяжёлые сапоги и чёрная как смоль борода, поверх которой на всю честную компанию смотрели два глаза, как две амбразуры, как два ствола охотничьего ружья, наведённого на жертву. Коломбина вскрикнула.

– Доброй ночи, – тихо сказал гость. – Как погуляли?

В комнате воцарилась гробовая тишина, лишь было слышно неспешные удары капель о пол – увалень Апидоро, всё же пролил что-то, толкнув шифоньер.

– Впрочем, об этом мы побеседуем завтра, – также тихо и бесцветно сказал Бар Абба.

– А сейчас прошу любить и жаловать – вашей компании прибыло.

В кладовой, на топчане, что некогда служил ложем больному Арлекину, кто-то лежал, накрытый по глаза покрывалом, из-под которого виднелись лишь волосы со смешным задорным хохолком на макушке и закрытые глаза. Друзья обступили топчан, разглядывая неофита. Внезапно глаза его открылись и хитро покосились на актёров, покрывало сползло с его лица и стало возможно разглядеть его. Он был худ, немного скуласт, однако главной отличительной его чертой, бросавшейся сразу в глаза, был внушительных размеров тонкий нос, вызывающе торчащий едва ли не перпендикулярно его лицу. Новичок с любопытством покрутив головой, разглядывая новых знакомых лукавыми внимательными глазками и вдруг широко улыбнулся, растянув рот едва не до ушей.

– Его зовут Пиноккио, – сказал Манджафоко, закрывая за собой дверь.

В комнате воцарилась тишина, друзья смотрели на нового жильца их каморки, а он в свою очередь внимательно разглядывал их.

Внезапно весёлый, жизнерадостный голос Пиноккио прервал тишину:

– Привет, неудачники!

И расхохотался звонким заразительным смехом.

ГЛАВА 4

Невозможно установить достоверно, когда впервые появилась Пляска. Однако вскоре стало очевидно, что это времяпрепровождение деревянных существ, казавшееся поначалу невинным развлечением, скрашивающим их унылый досуг, является недугом и непросто недугом, а скорее опасным мором, способным свести на нет весь смысл их существования, заложенный создателями. Сама Пляска представляла собой незамысловатый танец, совместно исполняемый несколькими деревянными человечками, поначалу становящихся кругом и обнимающими друг друга за плечи, а затем впадающих в некое экстатическое состояние, свойственное дервишам магометан, а также последователям некоторых тайных сект, проклятых Церковью. Свойством этого танца является то, что начавшие плясать гомункулусы редко могли остановиться сами, лишь резкий окрик и внешнее вмешательство могли прекратить это безумие. Как правило же Пляска продолжалась до той поры, пока плясуны не обессилят до последнего предела и не рухнут на землю, как их предтечи под топорами лесорубов.

Опасность Пляски заключалась в том, что, один раз отведав оную, кукла желала возвращаться к этому состоянию вновь и вновь, теряя силы попусту и становясь всё бесполезнее для своего хозяина. Но главная опасность была даже не в этом. Было известно, что заядлый плясун резко менялся в характере – становился злобным, раздражительным и неуправляемым, а иногда и агрессивным по отношению и к своим собратьям, и к своим хозяевам. Все его мысли и вожделения отныне посвящались Пляске и всё, что отделяло его от этого времяпрепровождения, вызывало в нём недовольство, отторжение и ярость.

После нескольких драматических случаев, когда наиболее опасных персонажей мастеру Иосифу пришлось обездвижить и, присыпав как следует тосканским горохом, отправить обратно Карло для изучения этого нового недуга, и Карло и мастер Иосиф пришли к выводу, что Пляска – опаснейшее явление, кое подлежит строжайшему запрету. К этому же выводу очень скоро пришёл и Манджафоко.

Итак, Пляска повсеместно была запрещена. Замеченные в Пляске подвергались серьёзным взысканиям, а чаще всего классифицировались в качестве выбраков и изгонялись.

**********************************************************************

Ночь была тёплой и Манджафоко с удовольствием разглядывал из кареты охваченный праздничной лихорадкой город. Ужин у суперинтенданта удался на славу, под прекрасную мадеру старый корсар щекотал нервы вельможным гостям и самому хозяину рассказами о бурной своей жизни, комично тараща глаза и рыча сквозь бороду просоленные морские проклятия, пугал впечатлительных дам подробностями яростных схваток, приукрашивал, а иногда и вовсе выдумывал россказни свои. Результат же сего ужина вполне удовлетворил его ожидания. Два новых места, для производства уличных представлений были обещаны суперинтендантом. И хотя распределением таковых занимался Магистрат, суперинтендант обещал оказать хозяину цирка покровительство. Хорошо зная правила сей игры, Манджафоко и не подумал заикнуться о мзде, причитавшейся вельможе – она подразумевалась и в коммерческих кругах столицы, был хорошо известен её размер. Манджафоко, разумеется, знал его, а гостеприимный хозяин знал, что Манджафоко обладает самой серьёзной репутацией. Итак, дело шло в гору и единственным, что несколько омрачало его настроение, была наметившаяся нехватка актёров. Заполучив всеми правдами и неправдами лучшие площади столицы, он не мог полноценно их использовать и даже временно привлечённые им со стороны артисты-люди – канатоходцы, шпагоглотатели и факиры – не могли полностью охватить их. Основная его сила – деревянные артисты, разбитые на мелкие труппы, работали не покладая рук, выбиваясь из сил, давали представление за представлением, но и их не хватало. Более того, намедни Манджафоко был вынужден перевести в рабочие четырёх артистов за полное отсутствие способностей к актёрскому ремеслу.

Дорогая лежала через сад, и луна с трудом пробиваясь сквозь кружева тёмной листвы, освещала дорогу. Внезапно мелькнувшие тени и странный то ли шум, то ли бормотание, не ускользнув от зоркого внимания отставного корсара, заставили его выглянуть из окна кареты.

– А ну-ка погоди, – тяжёлая рука мягко опустилась на спину кучера.

Тяжёлые ботфорты грузно ступили на влажную ночную траву. Разводя ветви руками, словно плывя в сказочном древесном море, Манджафоко пробирался к удивительному силуэту, издававшего странные звуки, столь заинтересовавшие его. Внезапно тени, мелькнувшие среди деревьев, и топот удаляющихся ног, заставили его остановиться. Но вот луна блеснула из-за ветвей, осветив крохотную лужайку, и он встал, широко расставив ноги и поглаживая густую бороду.

Снизу, где-то с уровня его колен, на него смотрело жёлтое лицо, перевёрнутое вверх тормашками, немигающий взгляд его глаз, встретился с глазами хозяина театра, а рот едва скривился в лёгкой усмешке. Выше, на уровне глаз Манджафоко были ясно видны, обутые в истоптанные казённые сапоги ноги, связанные верёвкой и подвешенные к суку дерева. Руки были заведены за спину и скорее всего также связаны. Прямо под головой несчастного были сложены сухие ветви, очевидно, что злодеи, собирались сжечь незадачливого выбрака, но были спугнуты кем-то, либо покинули место преступления по иным неведомым причинам. Молча Манджафоко разглядывал неожиданного визави и тот в свою очередь внимательно разглядывал его, ничуть не смущаясь неудобством своего положения.