Чтение онлайн

Поглощённый мыслями о предстоящем карнавале, Арлекин играл рассеянно, то несколько запаздывая с репликами, то напротив, опережая ход событий. Впрочем, спасала импровизация, которая отнюдь не возбранялась в театре синьора Манджафоко, особенно если бывала удачной.

– О милый, милый мой Бригелла, – стенала Коломбина, сжимая руки Арлекина, – в отчаянии глубоком Изабелла. Проклятый Панталоне Изабеллой овладеет…

– Уйми печаль, прекрасная Фантеска, – со страстью в голосе отвечал Арлекин, – ещё до алтаря твоя хозяйка овдовеет.

И обняв возлюбленную, он нежно припал ртом к тёплой отполированной щеке Коломбины.

Заиграл оркестр, и Арлекин краем глаза видел, как усердно дует в медную блестящую трубу музыкант, смотря в пустоту своим единственным, слепым, немигающим, неправильной формы глазом, привычно сжимая инструмент беспалыми культями.

**************************************************************

Карнавал играл в жизни столицы немалую роль. Окутывая город разноцветной пеленой масок, фейерверков, нарядов, пленяя горожан и гостей города нескончаемой чередой уличных представлений, круглосуточной круговертью праздника и веселья, он неумолимо ломал привычный размеренный и выверенный словно в лавке часовщика, ход жизни столицы. И даже Церковь, непреклонный страж строгости нравов и неизменности традиций, временно отступала, вынужденно признавая традицией и полный, хоть и временный, отказ от всех устоев и правил. Но надо сказать, что эти семь дней Карнавала, эти семь дней безумного веселья и хмельной вакханалии имели существенное значение для казны, а также карманов торговцев и комедиантов. Винные лавки, кабаки, закусочные и трактиры не закрывали свои двери ни днём, ни ночью, постоялые дворы были переполнены, и скаредные старухи набивали свои перины золотыми монетами, отчеканенными всеми коронами Европы, сдавая гостям города каждый угол своих закопчённых лачуг. Магистрат еле успевал выдавать патенты на уличные выступления и представления артистам, съехавшимся со всех окрестных городов и стран. Но конечно же лучшие места задолго до прибытия чужеземцев были забиты местными фиглярами, ибо знание того, когда именно состоится празднество, дорогого стоило, причём в прямом смысле этого слова, и было доступно лишь тем, кто не отличался скупостью в общении с чиновниками Магистрата.

Манджафоко, разумеется, не мог остаться в стороне, и его права на выступления на самых оживлённых площадях были закреплены патентами. Деревянные актёры трудились, не покладая рук – одно выступление сменяло другое, играли в театре, на площадях, играли везде, где только умудрился получить разрешение их пронырливый хозяин. Артистов не хватало и Манджафоко привлекал их со стороны, оказывая им протекцию и предоставляя им право выступать под именем своего театра, не безвозмездно разумеется, но куш был таков, что канатоходцы, шпагоглотатели, факиры и шуты соглашались, не раздумывая, на условия предприимчивого отставного корсара.

Однако будучи в самом центре буйства праздника, подопечные Манджафоко не были его частью. Деревянным существам было строжайше запрещено покидать пределы театра, за исключением выступлений на площадях. Одно дело лицезреть на сцене деревянное создание и потешаться, другое дело разделять с ним радость и веселье, чувствовать чужеродное существо равным себе, имеющим такое же, как и ты, право на маленькую часть общего праздника. Праздника людей. Неизвестно, как поведёт себя пьяная толпа, а рисковать зазря своим имуществом не имеет смысла. Так рассуждал Манджафоко.

Площадь Людвига Свирепого была переполнена. Толпа оживлённо бурлила, кто-то уже надел маски в предвкушении ночного разгула, кто-то, не дождавшись апофеоза праздника, уже был мертвецки пьян. Торговцы, мещане, аристократы, приезжие, карманные воры, иностранцы, публичные женщины, мастеровые – все смешались в весёлом многоголосии и безумном калейдоскопе разноцветных нарядов. Несчастным актёрам приходилось натужно орать, отчего казалось, что действие спектакля происходит в каком-то диком исступлении всех героев, постоянно находящихся на пределе нервного напряжения. Со стороны это могло бы показаться безумием, но напротив, опьяняющее бездумное веселье толпы, предвкушающей ночной разгул, странным образом гармонировало с исступлёнными воплями, доносящимися со сцены. Люди, пришедшие на короткий срок забыть, кто они, забыть о насущном хлебе, бедах, горестях, заботах, забыть о себе самих, восторженно внимали абсурду происходящего, пьяного смешения чинов, званий, состояний и полов. И яростные крики деревянных существ лишь придавали происходящему новые оттенки весёлого безумия, заставляя ещё глубже погружаться в пучину празднества.

Артисты торопились, непрерывная череда спектаклей, представлений, валила с ног, и, хотя энергия происходящего бесшабашного веселья передавалась и им, провоцируя, взвинчивая и придавая им сил, как раз сил почти не оставалось, хотелось, как можно скорее покончить со всем.

– Что ты тут делаешь, и Изабелла где?! – блеющим старческим голом орал Педролино.

Арлекин, весь завёрнутый в чёрный плащ и в полумаске, подпрыгнул и, внезапно выхватив из-под плаща дубинку, лихо взвизгнул и со всего размаха обрушил своё оружие на голову Педролино. От удара Педролино нелепо повалился на спину, перекатился на живот и пополз на карачках от Арлекина.

– Что ищешь, крошка потерялась в бороде?!

И под хохот публики Арлекин отвесил пинка несчастному, отчего тот растянулся на сцене, как лягушка.

– Чего ты хочешь, на кошель возьми, дружище! – умоляюще блеял Педролино.

– Дружище?! – под улюлюканье публики хохотал Арлекин, – а вот под зад не хочешь сапожищем?!

И снова пнул несчастного, а затем осыпал его градом ударов палкой.

– Тебя, злодея, любострастца, проучу! За Капитана смерть тебе я отомщу! – злобно кричал Арлекин, осыпая потешно барахтавшегося и охающего Педролино градом ударов.

– Не убивай, клянусь, ни в чём не виноват! – визгливо кричал Педролино, вновь пытаясь на четвереньках уползти от своей участи.

– Хороший ты пинок получишь вновь под зад!

И, демонически захохотав, Арлекин незамедлительно исполнил своё обещание.

– За подлое убийство, за стяжательство, за горе – тебя склюют вороны в чистом поле! – кричал Арлекин, в такт отбивая палку о несчастного.

– Куда ползёшь ты, как раздавленная кошка?! Тебе, коварной шельме, проломлю я бОшку!

И получив яростный финальный удар по голове, Педролино наконец растянулся на сцене и, закатив глаза, громогласно захрипел под восторженную овацию публики.

*************************************************************

– Кто веселился, не скупись, грошом с артистом поделись!

Деревянные артисты ловко лавировали в море публики и ловили шляпами монеты, сыпавшиеся, как звонкий град со всех сторон.

– Господи, ну наконец-то, – Мальвина, аккуратно разливала кофе в маленькие чашечки изящного фарфора. Непослушный локон ниспадал на лицо, закрывая левый глаз, Мальвина недовольно морщилась, дёргала головой, пытаясь откинуть его, но тщетно, локон был непреклонен.

– Я думала, это никогда не кончится.

Педролино, развалившись в любимом кресле, с явным удовольствием прихлёбывал ароматный напиток, и, зажмурившись, вдыхал его запах.

– Значит, сегодня? – Арлекин рассеянно улыбаясь, вертел в руках ту самую палку, которой давеча выбивал дух из своего визави. Полая и лёгкая, палка легко порхала между его пальцами.

– Да оставь ты её, сломаешь же, – Мальвина протянула ему чашечку, из которой поднимался ароматный пар.

– Конечно, сегодня, – Коломбина озорно хихикнула, – если не сегодня, то когда же?

– Когда, ты говоришь, он уходит? – отставив чашку, Педролино повернулся к ней.

– К девяти часам обещался быть у суперинтенданта. У него бааал, – Коломбина сделала жеманное лицо и попыталась изобразить некое комическое па, но, внезапно взмахнув руками, едва не рухнула навзничь, благо Арлекин, сидевший напротив, успел подхватить её в падении.

– Да что же это такое! – гневно завопила она, – кто оливковое масло брал?!

И сердито повернувшись к Апидоро, она решительно схватила оставленную Арлекином палку. Апидоро, прыснув от неожиданности в кофе, с потрясающей лёгкостью перепрыгнул через кресло и, оказавшись в относительной безопасности, примирительно протянул в её сторону руки.