Чтение онлайн

– Да вытру я, вытру, – посмеиваясь, заверил он. – Вот только дай допить, и всё как есть вытру!

– Значит к девяти? – уточнил Педролино.

– Да, к девяти, там костюмированный ужин по случаю карнавала, бал и всё такое. Ехать ему до улицы Ла-Граата минут двадцать, не более, а значит, приблизительно без четверти девять…

– Да, приблизительно так, – с предвкушением протянул Педролино.

– Ээээххх, повеселимся! – гаркнул Апидоро.

– Пол вытирай, весельчак, – и Коломбина кинула в здоровяка тряпкой.

**************************************************************

Окутанный вечерней мглой, местами прорываемой скудным светом фонарей, город содрогался в сладостном ознобе праздника. Сотни и тысячи людей, словно потоки разноцветных муравьёв, сновали по городу, хлопали дверями питейных и увеселительных заведений, пили, горланили песни, пускались в пляс прямо на улице, ещё находясь под впечатлением грандиозного карнавального шествия. Мрачные атланты и загадочные кариатиды тёмных зданий древней столицы из непроглядной тьмы антаблементов недоумённо взирали на радужный калейдоскоп домино, платьев, нарядов, масок и полумасок, освещаемых неровным светом редких фонарей. Неудивительно, что в хмельной и разгульной суете осталось незамеченным появление пяти фигурок, тщательно завёрнутых в разноцветные плащи с масками на лицах. Беспрепятственно выбравшись из окна на крышу хозяйственной пристройки, беглецы незамеченными спустились по верёвочной лестнице и окунулись в пучину праздника. Ночной весенний воздух кружил головы беглецов, хохоча как безумные пробирались они сквозь толпу, пританцовывая под звуки музыки, вырывавшейся из дверей и окон трактиров, бежали стайкой дальше куда глаза глядят в чарующую нарядную полумглу ликующего города.

– Смотрите!

Дверь ближайшего трактира распахнулась, и оттуда со смехом, свистом и гиканьем, под звуки музыки вывалилась хмельная компания, музыканты следовали вслед за ними, выказывая полное пренебрежение к святости ночной тишины. Самый шумный из них, явно главарь этой развесёлой компании, одетый в костюм пирата с чёрной косынкой на голове и зловещей повязке, закрывавшей левый глаз, внезапно остановился, раскинул руки и закричал что было мочи, задрав голову к тёмному и равнодушному небу, усеянному холодными звёздами. И тут же ухватил за талию, оказавшуюся рядом с ним девицу, завёрнутую с головы до ног в какую-то белую простыню и завертелся с ней в бешеной пляске.

Арлекин остановился, словно завороженный их танцем и вот когда прохвост, наряженный пиратом, подхватил девицу в белом за талию и подняв в воздух повернул её лицом к Арлекину, оскаленная пасть и две чёрных дырки вместо глаз предстали перед взором деревянного зрителя, две грубо нарисованные перекрещённые кости украшали белое её домино. С хохотом кружилась она в руках властителя морей и лысый череп маски озорно дёргался в такт её танцу. Пятна крови, усеивавшие саван танцовщицы, кружились, под бледным светом луны, сливаясь в розовую пелену, причудливым узором украшавшую саван.

Арлекин не мог оторвать взгляд от заворожившего его зрелища. Он силился и не мог понять, ведь люди смертны они умирают каждый день и каждый час, главный ужас человеческой жизни заключён в неизбежности смерти, но как объяснить ту поразительную лёгкость, с которой люди относятся к неминуемому и безвозвратному своему исчезновению? Люди большую часть своего времени думают о чём угодно, о любом виде суеты, коих придумано сколь угодно много, но думать о единственно важном у людей никогда нет ни времени, ни желания. Но самое поразительное, что даже обращаясь к теме смерти, большей частью люди шутят и большей частью неуместно. Люди веселятся, но что это? Немыслимое легкомыслие, поразившее, словно умственный мор, всё человечество? Или это маска, предназначение которой скрыть истинные чувства – ужас, который нельзя ни преодолеть, ни постигнуть, ужас перед неведомым и непреодолимым?

В это время спутники танцоров сбились в некое подобие хоровода и, приплясывая, начали кружиться вокруг них. Толпа шумела, хлопала, свистела, Арлекина толкнули и оттеснили в сторону, однако он продолжал неотрывно смотреть на неуклюжие хмельные па, выписываемые этой парочкой. Внезапная мысль словно обожгла его изнутри. Если смерть – нечто неизбежное и ужасное, то что должно быть жизнь, если люди так ею дорожат? Ведь люди верят, что смерть – это лишь гибель их тела. Но что даёт людям тело? Удовольствие, радость, счастье? Но ведь та малая часть, в которой это истинно, с лихвой перекрывается голодом, жаждой, болезнями, ранами, неутолённостью желаний и прочими многочисленными бедами, что приносит людям тело.

Так что есть зло и что есть благо?

И не есть ли то легкомысленное отношение к смерти, что свойственно людям, робкой радостью возможного прекращения страданий и маской страха лишь перед неизвестностью, страха понятного, но далёкого от того ужаса, что должен испытывать человек, навечно лишающийся единственной своей ценности и отрады. Смерть – это загадочная мистерия, единожды открывающаяся дверь, ведущая человека из мира страданий в полную неизвестность и, конечно, танец – лучшее из придуманного человеком, чувственно соответствующего этой мистерии. Великий танец жизни и смерти, этих неразлучных партнёров, сплетающихся друг с другом в неуловимом порядке хаоса пляски, танец чувственный, прекрасный, вечный – не это ли и есть истинная картина бытия человека?

Размышления Арлекина были прерваны громким визгом, неожиданно заглушившим и весёлый шум пьяной толпы, и музыку. Подняв в очередной раз свою партнёршу, танцор в маске пирата не удержался и поскользнувшись загремел на землю, увлекая за собой и женщину, издававшую тот самый оглушительный вопль, что вернул Арлекина к действительности. Толпа хохотала, улюлюкала, свистела, маска с женщины слетела прочь, поднимаясь с земли, она встала на четвереньки, а потом села на землю, свет окна трактира пал на её лицо, она хохотала. Оплывшее лицо женщины лет сорока пяти, испачканное грязью, источающий хохот чёрный провал рта, лишённый передних зубов, теперь были хорошо видны Арлекину. Руками подбирала она свой белоснежный некогда саван, весь в пятнах от вина, а теперь ещё и грязи. Её партнёр по танцу также хохотал, лёжа спиной на мостовой, пиратская шляпа его слетела, обнажив голову с огромной проплешиной, лихая повязка закрывавшая глаз съехала прочь. Арлекин узнал его – это был один из мелких чиновников магистрата, что захаживал иногда по делам к его хозяину.

"Впрочем, возможно, всё гораздо проще, – подумалось Арлекину. – И смерть никакое не таинство, и дверь в неизвестность лишь нарисована на стене и никогда не открывается и не может никуда провести, как не может согреть очаг, нарисованный на стене лачуги бедняка. Потому что вести после смерти некому, некого и некуда, и человек глубоко в душе понимает это, догадывается, что его посмертная судьба ничуть не отличается от судьбы гусеницы, нечаянно раздавленной его телегой, поэтому и ужасается человек ледяной равнодушной пустоте вечности, где, несмотря на всю её необъятность, нет места для него, поэтому и готов мириться со всеми неисчислимыми бедами, что приносит ему его тело, поскольку знает, что на самом деле ничего, кроме этой жалкой дряхлеющей воняющей плоти, у него нет и никогда ничего не будет. От этого и легкомысленные песенки и шутки, и пренебрежение, поскольку иным способом не забыться, а забыться необходимо, ибо всерьёз думать об этом не под силу человеку и избавиться от этих мыслей также ему не под силу". "Боги, – подумал он, усмехнувшись, -Боги, создавшие нас. Возможно, прежде чем создавать нас, им стоило создать себя?"

Щёлк! – внезапный подзатыльник вырвал Арлекина из пучины его мыслей.

– Да что ты тут стоишь, как болванчик? – звонко смеясь, Коломбина схватила его за руку и потащила по улице сквозь разноцветную толпу гуляк.

– Нашёл чего смотреть, пьяные людишки в грязи валяются, – хихикала она, – будто, чтобы любоваться на такое, непременно карнавал нужен.

Арлекин молчал и глупо улыбался, не зная, что ответить спутнице. А она влекла его всё дальше и дальше, через ад пьяных пляшущих толп, через тени статуй древних воителей, невидящими глазами пронзительно смотрящих им вслед, через пляски огней факелов и окон трактиров, спотыкаясь о тела павших в неравной схватке в Бахусом, через запахи вина, жареного мяса, свежей выпечки, острых соусов и человеческих нечистот, оглушающих их со всех сторон. Она что-то весело щебетала, но в шумном хаосе, охватившем город, Арлекин не мог разобрать почти ни слова и лишь кивал в ответ, когда она оборачивалась к нему. Вдруг знакомые лёгкие, как дуновение ветерка, и будоражащие, как молодое вино, звуки донеслись до них из-за угла.

– Туда! – весело крикнула Коломбина.

Звуки тарантеллы усилились, мелодия ускорилась, став бесшабашной, заполоняла Арлекина, как озорная весенняя река, нахально взломавшая лёд, выходит из берегов, намереваясь заполонить собой всё, до чего способна дотянуться.

Вокруг музыкантов уже весело плясало несколько десятков человек. Кружились парами, звонко щёлкали каблуками по мостовой, светились улыбками, смеялись своей ловкости, своей молодости, своей беззаботности. Весело хохоча, Коломбина втянула Арлекина в круг, и они закружились вместе со всеми, весело отбивая по камням мостовой такт всё ускоряющейся мелодии. Танец захлестнул Арлекина с головой – театр, болезнь, позор изгнания, близость гибели, всё, что так тяготило Арлекина ещё недавно, всё казалось ему сейчас далёким, чужим и безнадёжно несущественным, реальным был лишь ритм, который неумолимо задавала всё ускоряющаяся музыка, ритм, который соединял два существа воедино, заставляя чувствовать друг друга, как две части одного организма. Реальной была лишь маска, через которую весело поблёскивали Арлекину чёрные глазки его партнёрши и её звонкий озорной смех. Ловко притопывая вслед за ускользающей нитью музыки, слыша смех Коломбины, ощущая её тёплые гладкие руки в своих руках, Арлекин испытывал странное чувство. Будто вовсе не руки соединяли его с кружащейся рядом с ним танцующей фигуркой, а незримая ниточка, протянувшаяся между ними, ниточка странная, но очень важная и волнующая, ибо по ней, как по волшебной струне, передавались и чувства, и настроение, и малейшее колебание души. Арлекин готов был поклясться, что знает теперь о ней всё, как и она знает о нём, и не просто знает, но понимает и чувствует, как и он сам. И теперь они – одно, непостижимым образом одно нераздельное целое и, глядя на её смеющуюся маску, закрывавшую полностью лицо, он молил лишь о том, чтобы этот танец не прекращался, не прекращался вовеки. Так и кружились они под нескончаемую бешеную мелодию, всё взвинчивающую свой темп, и Арлекин всё смотрел на неё, на кружащийся зелёный плащ, выбивающиеся из-под капюшона непослушные чёрные как смоль волосы и на желтоватые твёрдые её пальцы, с округлыми шарнирами фаланг, выбивавшиеся из-под плаща.