Чтение онлайн

— Ну расскажи мне, родная.

И я снова замолкаю. Что рассказать? Как я не подала полотенце, а потом кинула его в бассейн? Или как я приревновала и обиделась на пренебрежительный тон? Оба варианта — провал по всем фронтам.

— Да ничего, — давлю всхлипы и перевожу дыхание, — как себя чувствуешь?

— Хорошо, — отвечает он бодро, — расскажи лучше, как отдыхаешь. Загораешь? Черная уже?

Соглашаюсь упавшим голосом:

— Загораю. Ко мне прилипает, ты же знаешь.

— Когда домой?

— Завтра после обеда выезжаем.

— Насчет моря подумала?

— Пап, — перебиваю с досадой, — не подумала. Мне скоро восемнадцать, Андроповым необязательно со мной возиться.

Папа вздыхает. Молчит. Я знаю, что свободной рукой сейчас перебирает четки. Потом говорит:

— Айя, это не социальная выплата, она после восемнадцати не прекращается.

— А стоило бы.

— Они тебя любят.

Настает мой черед молчать. Не знаю, чего тут больше, чувства вины или любви. Мне кажется, и то и другое бьет раздражение Мирона ко мне. И, кажется, это джокер, который является последним аргументом в споре.

— Ладно, пап, я пойду собираться. Скоро ужин.

— Нарядись, мое солнышко.

— Обязательно.

Я скидываю звонок и падаю на широкую постель спиной, раскинув руки. Я знаю, что папа желает для меня лучшего, но мне иногда хочется просто вернуться в нашу с ним маленькую квартиру и никогда оттуда не выходить. Кажется, жизнь от этого стала бы только проще.

Может, так мне и стоит сделать завтра. Выселиться из этого отеля, доехать в дорогой тачке до дома, помахать маме Мирона рукой, и на этом прекратить наше общение. Папа расстроится, дядя Стас и тетя Алина расстроятся, но я скорее всего только выиграю. Вернусь в мир, который мне по средствам, и больше никогда не буду бесить Мирона. Чтоб его черти в ад утащили.

Я поднимаюсь с постели и иду в душ, где обстоятельно моюсь. Брею ноги, придирчиво изучая кожу на предмет лишних волосков. Если я решу больше никогда не встречаться с Андроповым, он должен запомнить меня идеальной. Может, когда-нибудь в его тупую голову закрадется мысль о том, что он был не прав и упустил свое счастье. Но будет уже, конечно, поздно. Я встречу его на открытии собственной выставки фотографий, в красивом вечернем платье, а за руку меня будет держать муж. Выше и шире Мирона, чтобы он чувствовал себя маленьким и несчастным.

После я закутываюсь в белый пушистый халат и выхожу на балкон. Он у меня на первом этаже, и я перегибаюсь через бортик, чтобы потрогать листья дерева, которое скрывает меня от посторонних глаз. Вешаю на сушилку купальник и усаживаюсь на плетеный стул сложив ноги на низкий столик, чтобы на лодыжки попадало солнце. Хоть закатное и мягкое, оно все равно рисует загар на моей коже. Откинув голову, дышу вечерним воздухом. Чувствую в нем цветы, нагретую за день землю и обещание. Не знаю, почему именно летом, но у меня каждый раз возникает ощущение, что эти три месяца могут изменить мою жизнь к лучшему.

Звонок телефона из номера застает меня врасплох. Я вздрагиваю и выныриваю из приятной неги. Тороплюсь снять трубку и отвечаю поначалу вежливо:

— Да?

— На ужин идешь? — интересуется Мирон своим низким хрипловатым голосом.

Наблюдая за тем, как мурашки покрывают кожу на моих ногах, я спрашиваю:

— Мама велела спросить?

— Идешь или нет?!

— Мирный делает все-е-е, что мама скажет, — тяну издевательски.

Выматерившись в сторону, он цедит в трубку:

— Я зайду за тобой через двадцать минут, и попробуй только задержись!

— Я иду ужинать не с тобой, понятно?! — выкрикиваю в трубку, разозлившись на него, на себя, и на предательскую реакцию собственного организма. — Ты убийца книг и моего настроения!

— Посади меня в тюрьму, бешеная!

— Скотина!

Я швыряю трубку на место, но, конечно, промахиваюсь, и жму на кнопку сброса пальцами.

Господи, ну за что мне это?! Я была плохой дочерью? Ну нет же! Закончила школу с медалью, поступила в универ, помогаю отцу, не гуляю с парнями и вообще, если уж честно, почти ни с кем! Разве это не должно награждаться какой-то милостью? А не Андроповым, который доводит меня до исступления!

Бешеная. Разве это просто так сказано? Он это придумал еще в четырнадцать, когда узнал, что бешеные собаки боятся воды.

С раздражением скидываю халат и достаю из шкафа комплект нежно-розового белья. Мне его подарила тетя Алина. Она часто делает мне подарки, и обычно это что-то девчачье: платья, косметика или вот, какое-то красивое тонкое кружево, на которое даже некому смотреть. Мама Мирона часто шутит, что она так сильно хотела дочку, что жизнь нашла способ все же ее подарить.

Я иду в ванную и сушу волосы. Они едва заметно вьются на кончиках, и я собираю пряди у лица в «мальвинку». Наклонившись к зеркалу, изучаю свое лицо. Я сегодня хорошо загорела, и веснушки, усыпавшие лицо, стали ярче. Мне это нравится.

Слегка подкрашиваю ресницы и укладываю брови гелем, они у меня темные, и обычно мне даже не нужен карандаш.

Верчусь перед зеркалом, с удовлетворением отмечая то, как красиво контрастирует темная кожа и светлое нижнее белье. Жалко, видно полоски от купальника.

Надену белое платье, оно тоже должно красиво подчеркнуть загар. Черт, а обувь? Сандалии я принесла в жертву своей гордости.

Я выхожу из ванной и взвизгиваю, потому что на балконе кто-то есть. Руки взлетают ко рту в неосознанном стремлении накрыть губы, но останавливаются на полпути.

Потому что я понимаю, кто, перемахнув через ограждение, замирает у стеклянных дверей. Это Мирон. В одной руке у него моя книга, распухшая от воды, а в другой — босоножки.

Так и стоим. Я в белье в небольшой прихожей гостиничного номера, и он, разумеется, полностью одетый, на моем балконе.

Расстояние большое, стекло бликует, но я вижу, как Мирон смотрит. Нет-нет, без шуток, он смотрит. С некоторой заторможенностью отмечаю, как его взгляд опускается к моей груди и задерживается там на целую вечность.

Мне жарко. Как будто температура подскочила, и вся кожа становится горячей и чувствительной. Сердце бьется с такой скоростью, что удары сливаются в одну непрерывную вибрацию, и мне вдруг становится страшно, что это можно заметить даже издалека.

То ли секунда проходит, то ли несколько долгих часов, прежде чем я соображаю опустить руки и прикрыть хотя бы бюстгальтер.