Чтение онлайн

Мужчина берёт большую охапку белых роз. Огромную, наверное, штук тридцать, и я вижу, какие они красивые, свежие, с капельками воды на лепестках, идеальные, будто только что срезанные.

— Они, как всегда, прекрасные. Спасибо, — его голос низкий, хриплый, и я не вижу его лица, только широкую спину в дорогом пальто.

Женщина пожилого возраста, полная, с добрым лицом, улыбается и произносит:

— Ну что вы! Вы же у нас постоянный клиент! Будете делать заказ на следующую неделю?

Мужчина кивает молча, и женщина что-то записывает простой шариковой ручкой в потрёпанной тетрадке в клеточку.

— Заказ без изменений? Столько же?

Мужчина снова кивает без слов, и я удивляюсь, что он вообще не разговаривает, только кивает.

— У них цена возросла... — начинает женщина, и я вижу, как она смущённо теребит край фартука.

— Это неважно. Для неё они бесценны, — он произносит это так тихо, так грустно, что внутри всё сжимается от сочувствия к нему.

Женщина кивает, улыбаясь чему-то своему, и мужчина уходит, не взглянув на нас, проходя мимо так близко, что я чувствую запах его одеколона, терпкий, дорогой. Я подхожу к витрине и осматриваю цветы, видя то, что я бы хотела. Помимо роз которые сейчас все забрал этот мужчина, моя мама любила ещё тюльпаны. Ей нравились букеты с разноцветными тюльпанами, яркими и сочными, красными, жёлтыми, розовыми, белыми, все вместе.

Когда она была жива, в её саду росли такие, она всегда сажала их вперемежку, создавая разноцветную длинную грядку, около которой потом ставила себе деревянное кресло и сидела часами, наслаждалась их запахом, закрывая глаза и улыбаясь.

Женщина аккуратно упаковала цветы в красивую бумагу, перевязав лентой, и мы прошли в больницу.

Сейчас я увидела то, чего раньше не замечала, потому что была слишком напугана. На входе на тот этаж, куда мы с Виктором поднимались, стояли люди. Двое. Высокие, мощные мужчины, по виду оборотни. Темноволосые, с одинаковыми стрижками, в синих больничных рубашках и штанах.

Они были одеты по форме врачей, но, по-видимому, ими не являлись, потому что стояли слишком напряжённо, слишком настороженно, словно ждали нападения. Когда мы проходили, один из них открыл нам дверь, не говоря ни слова, и они опять встали на свои места, скрестив руки на груди.

Я заметила, что около двери есть скол в стене, словно кто-то ударил по ней чем-то тяжёлым, и одно из стеклянных окон треснуто. Это меня немного напрягло, и я почувствовала, как внутри всё сжимается от тревоги.

Когда мы вошли в палату, я сразу же подошла к маме, лежащей на кровати такой маленькой, такой хрупкой, с трубками, торчащими из неё, и на секунду обомлела, замерев на месте. Рядом с окном стоял большой букет белых роз. Огромный. Точно такой же, какой только что купил тот мужчина.

Сглотнув вязкую слюну, я положила букет к маме на тумбочку. Тюльпаны яркими пятнами выделялись в этой палате. Мама любила яркие цвета, цветы и сейчас мне было жаль что Хинкалик не с нами. Мама его так любила и если бы она слышала все что происходит, а я читала, что те кто в коме помнят некоторые моменты, то я думаю она была бы рада. Но он давно умер… Так что кроме цветов у меня не чем её порадовать. Хотя, она их и не увидит даже…

Присела на стул, пластиковый и холодный, и взяла её за руку, чувствуя сухость кожи, тонкие пальцы, которые когда-то так ловко заплетали мне косы.

В голове всё крутится мысль о том, что я понятия не имею кто этот мужчина с розами, лица-то я не видела, только широкую спину и седые волосы, и от этого кажется, что какая-то важная часть пазла ускользает, прячется за углом.

Тим подошёл ко мне и приобнял за плечи, сжав их ободряюще, а я почувствовала тепло его ладоней но все же не обрела успокоения. Потому, что одного человека другим не заменить и то, что мы вместе не закроет эту дыру в моем сердце.

— Она выглядит хорошо, если учесть, что в коме она уже четыре года, — проговорил Тим и начал аккуратно разминать мне плечи, пытаясь расслабить меня, пальцами находя узлы напряжения. Но я не могла насмотреться на неё, на её спокойное лицо, почти без морщин, на длинные ресницы, которые лежали тенью на щеках.

В тишине пикали только приборы и раздавалось её громкое прерывистое дыхание, напоминая, что она ещё здесь, ещё борется.

— Да, она всегда была очень красивой, и даже кома этого не изменила...

— Ты похожа на мать, солнце.

— Угу.

Мы посидели, наверное, с час вот так рядом с ней, и за всё это время нас никто не побеспокоил, только редкие шаги в коридоре нарушали тишину, да медсёстры переговаривались где-то вдалеке.

Когда вышли из палаты, я огляделась, ища хоть кого-то, кто мог бы помочь, и увидела медсестру, которая катила тележку в нашу сторону. Подойдя к ней я почувствовала, как Тим слегка подталкивает меня вперёд проводя ладонью по пояснице.

— Здравствуйте! А вы не подскажете нам, где лечащий врач с палаты в конце коридора? Там женщина в коме лежит.

Улыбка медсестры стала натянутой, и она тихо произнесла, оглядываясь по сторонам:

— Вячеслав Всеволодович сейчас в кабинете. Вас проводить?

— Да, мы были бы благодарны, — тихо сказала я, и медсестра, отставив тележку к стене с тихим стуком, повела за собой.

Мы прошли через несколько пустых коридоров, в которых нам открывали двери такие же молчаливые и собранные мужчины, высокие, широкоплечие, в больничной форме, которая сидела на них как-то неестественно. Словно охранники. Что странно, я больше ни на одном этаже, пока мы поднимались, не видела, чтобы стояли охранники, только тут.

Медсестра постучала в дверь с табличкой "Главврач" и, приоткрыв её, заглянула туда головой.

— Вячеслав Всеволодович, к вам тут посетители по поводу девушки из ну… той палаты.

Она выделила слова "той палаты" таким странным тоном, будто боялась, и мы с Тимом переглянулись и он ободряюще положил мне руку на плечо, сжав его слегка.

— Пусть заходят.

Медсестра качнула головой, показывая, что мы можем войти.

В кресле сидел сухой старичок, сгорбленный, в очках на кончике носа, и он никак не ассоциировался с тем голосом, который сказал, что мы можем войти, ровно до того момента, пока он не заговорил, и голос его оказался глубоким, властным, не соответствующим внешности.

— Здравствуйте. Какие у вас вопросы по поводу женщины, лежащей в палате?

— Понимаете, я её дочь.— Мужчина кивнул, и я продолжила, стараясь держать голос ровным. — Я хотела бы узнать, как она сюда попала, какие у неё прогнозы?

Старичок стянул очки с переносицы и помассировал глаза пальцами.

— Как она сюда попала, я вам рассказать не могу, это врачебная тайна. Лечение этой женщины платное. И тот, кто её сюда направил и привёз, запретил разглашать мне информацию о её поступлении в наше учреждение. По поводу прогнозов… Ваша мать в коме, и я думаю, вы как миротворец сами должны понимать, что какие могут быть тут прогнозы? Её истинная метка разрушена до основания. Свою природную искру она истратила, сейчас её тело просто живёт. Она абсолютно здорова, мозг функционирует, мышцы, кости, органы — всё цело… И был бы заряд, она бы уже очнулась. Но мы же с вами взрослые люди, мы понимаем, что заряд для искры не достать, это противозаконно. Это значит чью-то другую жизнь пустить в расход. Так что она будет жить, пока под аппаратами, пока не найдётся какой-нибудь другой вариант.Насколько я знаю, господин Барсов активно ищет способы помочь вашей дорогой матери. Он меня предупреждал, что вы придёте и будете интересоваться её самочувствием, поэтому собственно я вам всё рассказываю. Также он просил передать молодому человеку, что если нужна какая-то помощь то он с удовольствием поможет взамен на встречу с господином — врач поправил очки и заглянул на бумажку — господином Громовым Агастусом. Это его слова. Вот, кстати, его визитка.