Чтение онлайн

— Это нужно показать моему другу, солнце. Помнится, похожие не так давно слили в сеть и...

— Это я сделала...

Тим обернулся как раз, когда я обувала ботинки обратно и помог мне встать с кресла, подхватив под локоть так нежно, словно я могу сломаться от неосторожного движения.

— Ты? Но как?

Он подхватил куртку и помог мне надеть, придерживая за плечи, поправляя воротник, и я чувствую, как щёки вспыхивают от таких простых, но таких приятных жестов. Вот же джентльмен. Такое его поведение было совершенно непривычным и безумно приятным для меня, потому что раньше никто так не заботился обо мне, не помогал с такими простыми вещами, не делал меня центром своего внимания, не относился ко мне так. Будто я что-то ценное, что нужно беречь.

— Я... своровала телефон у стюардессы и... ну, я злая была, и некоторые загрузила в интернет.

Тимофей засмеялся, притягивая меня к себе и обнимая так крепко, что я чувствую каждую мышцу его тела, прижимаясь к его груди.

— Опасная ты женщина. Мне стоит бояться?

— Да. Сфотографирую тебя спящим и пускающим слюни на подушку, и выложу в сеть. И никто не будет тебя бояться.

— Я уже трясусь от страха. Ты умеешь испугать, — он смеётся, и этот звук такой тёплый, такой искренний, что внутри всё переворачивается от счастья.

Мы вышли и, пройдя по коридорам я увидела детей, что стояли на тренировочной площадке на улице, в одних футболках, несмотря на холод, и от этого мне стало не по себе, потому что на улице явно не жарко.

Напротив них стоял смутно знакомый мне парень и что-то им говорил, жестикулируя руками, показывая какие-то движения, а дети повторяли за ним, серьёзные, сосредоточенные. Через окно я не могла разобрать слов, только видела, как двигаются его губы, как дети внимательно слушают, не отвлекаясь ни на что вокруг.

— А откуда тут дети?

Мы прошли дальше, и Тим, хмыкнув так, будто вопрос был ожидаемым, произнёс:

— Но это же база Карателей. Здесь находятся те дети, которые в силу обстоятельств остались без родителей и выбрали не спокойную жизнь, а защищать других.

— В смысле?

Я не понимала, о чём говорит Тим, и он, повернувшись ко мне, наклонился так, чтобы наши глаза встретились, приобняв ладонями за плечи, и прошептал, и в голосе его была какая-то тяжесть:

— Здесь ребята, чьих родителей убили. Они выбирают. Перед ними всегда стоит выбор — поехать в детский дом или стать карателями, защищать оборотней от угрозы, соединить закон и порядок. Это сложно объяснить.

— А как же их родственники?

Я не верила в то, что детей могут бросить вот так, ведь всегда же есть тёти, дяди, двоюродные братья, какая-то семья, которая должна забрать ребёнка и позаботиться о нём.

— Сюда попадают только те, у кого никого нет. Как видишь, здесь не так уж и много ребят. Со всей Сибири это достаточно маленькое количество. Когда я попал сюда, здесь, знаешь, было намного больше. Времена тогда были паскудные, если честно, беспредела много было. Оборотней исчезали пачками, вместе с семьями, с имуществом, словно их и не было никогда. Нас было много. Сейчас же большинство тех, кто был здесь… они вышли из карателей или уже отдали Богу душу. Кто как. Я рос и мечтал о мести. Как и многие тут, она ведь не уходит, она просто медленно тлеет внутри. От неё очень сложно избавиться. Особенно, если не хочешь.

— А сейчас у тебя получилось избавиться?

Мне было важно знать, что в нём нет той агрессии, которая была раньше. Звериной ярости, которую я видела в его глазах, потому что я бы не хотела столкнуться с ним ещё раз с таким злым, ведь мне кажется, что всего, что я видела, было уже достаточно, чтобы напугать меня на всю оставшуюся жизнь.

— Нет.

Он качает головой, и в голосе появляется что-то грустное, тяжёлое.

— Но я многое понял благодаря тебе, благодаря тому, что наконец познакомился со своим зверем, научился с ним договариваться.

— А какой он? Твой зверь...

— О, он настоящая вредная задница, поверь мне на слово. Но он очень сильно тебя любит.

Тим смеётся, и мы садимся в машину. Безумно жаль этих детей, которым пришлось повзрослеть раньше времени. Как бы было здорово, если бы перед ними, перед такими маленькими, не стоял выбор в детстве, если бы они могли просто быть детьми. Играть, смеяться, не думать о мести и о том, как защищать других.

Чтобы не было всей этой жестокости. Чтобы всё было хорошо. Потому что я знала, как больно терять родителей, пусть я и потеряла мать, когда уже была взрослой, но всё равно мне от этого было не легче. Боль не становилась меньше от того, сколько тебе лет.

Сейчас зная, что она жива и в больнице, но я не могу с ней поговорить, не могу услышать её голос... Это было просто ужасно, это разрывало меня изнутри.

***

— Мы могли бы кое-куда заехать?

Тимофей отвлекается от дороги, бросая на меня взгляд, быстрый, оценивающий.

— Куда бы ты хотела поехать?

Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, что за нами движутся две чёрные машины, такие же внедорожники, как у нас. Они были на парковке, когда мы садились, просто стояли поодаль, и я могу только предполагать, что это охрана, потому что они двигаются вместе с нами от самого дома, держатся на одинаковом расстоянии, не приближаясь и не отставая.

Людей в машинах я не видела из-за тонированных стёкол, но не думаю, что Борзов пропустил бы такое, если бы это были не наши люди, он бы уже давно что-то предпринял.

— В больницу.

— У тебя что-то болит? Почему не сказала?— Тимофей хмуро оглядывает меня и кладёт ладонь на моё колено, сжимая.

— Нет, не у меня. Я хотела бы навестить мою маму.— Качаю головой отрицательно, потому что не хочу, чтобы он волновался зря.

— Ты же говорила, что она умерла?— Тимофей ещё больше хмурится, и я вижу, как его брови практически сливаются в одну линию.

— Я так и думала.— Сглатываю, потому что говорить об этом тяжело, слова застревают в горле. — Моя мама всё это время была под аппаратами жизнеобеспечения. Сейчас она в коме. Я хотела бы поговорить хотя бы с лечащим врачом, который её курирует. Официально она мертва, и никаких данных у меня больше нет. Я только видела её, потому что Виктор привёл меня туда и предложил сделку. Кольцо в обмен на неделю с ней. Отец всё это время скрывал эту информацию от меня, врал мне в лицо. И также Виктор сказал мне, что его туда не пускают, что там стоит охрана.

Тимофей хмурится, и я вижу, как его пальцы сжимаются на руле, и даю адрес больницы, произнося его по памяти. Когда мы приезжаем, я отстранённо понимаю, что хотела бы принести маме её любимых цветов, чтобы хоть как-то скрасить эту стерильную белую палату, в которой она лежит.

Мы подходим к небольшому ларьку с цветами, в котором, кроме нас, ещё стоит мужчина, высокий, седовласый и достаточно крупный, с широкими плечами и мощной спиной, и втроём здесь очень тесно, из-за чего приходится прижиматься к Тиму. Но Борзов отводит меня подальше от этого мужчины, практически прижимая к стенке ларька, и хмурится, и я вижу, как крылья у его носа дрожат, словно он принюхивается.