Чтение онлайн

— Ненавижу!!! — рядом с головой пролетела бутылка, и стекло со звоном посыпалось на пол.

Я рефлекторно дернулся и побежал по ступенькам в свою комнату, трясясь от страха.

— Убегаешь?! Маленькая бесхребетная мразь! Кем я тебя вырастил?! В тебе ни капли меня, весь в шлюху-мать! Гребаная шваль!

Я споткнулся, и в тот же миг на шее сомкнулись жилистые руки. Я не виноват, что похож на нее! Я не виноват, что родился! Я не виноват, что мама ушла! Я не виноват! Изо рта вырывался хрип, глаза расширились от ужаса, что отец в порыве ярости меня задушит. Он в разы сильнее и крепче. Да, я маленький, бесполезный и никчемный… Я даже не нужен маме. Я не нужен отцу. Я никому не нужен. Легкие жгло от нехватки воздуха, а сознание постепенно затуманивалось. Почему он не любит меня?! Почему?! Что я такого сделал?! Что?!

— Как же я ненавижу тебя, — шипел мужчина в лицо, дыша перегаром и желанием прикончить. Хватка на шее становилась жестче, я из последних сил втягивал ртом и носом воздух, пытаясь выбраться, но все было тщетно. — Ты ошибка, вечно мозолишь глаза… Тварь! Тварь! Тварь!

Мужчина впился пальцами в мои волосы и потащил наверх. Легкие и голову разрывало от боли, но я только судорожно дышал, пока тело била мелкая дрожь.

«Я не виноват…», — твердил про себя, перебирая небрежно непослушными ногами, потому что перед глазами плясали черные и белые точки. Отец впихнул меня в ванную, хлопнув дверью, и взял машинку для бритья. Клочья светлых волос осыпались на плитку, кожа горела, словно ее хотели с кровью содрать.

— Ты похож на сопливую девчонку, — мужчина смачно сплюнул, с яростью водя бритвой по голове и выдирая с диким удовольствием пшенично-блондинистые пряди. Меня конкретно трясло от шока. В тот момент я потерял дар речи, ослеп и оглох. Осталось только три слова, пульсирующих в голове: «Я не виноват… Я не виноват… Я не виноват…»

Глаза открылись одновременно с тяжелым вздохом, вырвавшимся из груди. Пару минут смотрел в прямоугольное окно, расположенное над кроватью. Серый рассвет неохотно заползал в помещение, и вместе с ним сквозь стены пробивались крики чаек, шум волн и свист ветра. В башке пусто, только бессвязные обрывки — сон растворялся, оставляя неприятные воспоминания из прошлого. Сел на кровати и провел рукой по лицу, снимая остатки ночного кошмара. Бля, что за гребаная хрень… Прошло тринадцать лет, а меня еще колотит, будто я вновь оказался в Эдмонтоне. С удовольствием бы стер память, и те моменты, из-за которых я превратился в совершенно другого человека. Да… Прежний Габриэль умер в месте, где все разрушилось: семья, дом и любовь.

Взгляд неторопливо бродил по стенам и мебели, замер на рядом лежащей девушке. Уголки губ дрогнули, вспоминая минувший день. Да уж, Осборн забавная особа…

Прозвучали последние аккорды, тонкие пальцы Арин оторвались от черно-белых клавиш и легли плавно на колени. Теперь в гостиной слышался только треск древесных брикетов, а блики от затухающего огня танцевали на расслабленном лице Ливии. Снова отрубилась… Я хмыкнул, заправляя светлую прядь за ухо, и провел медленно костяшками по скуле, ощущая мягкость бархатной кожи.

— У тебя потрясающая девушка, Габриэль.

Я почувствовал на себе пристальный взгляд матери, но не развернулся, продолжая рассматривать спящую колючку и размышлять над повисшей в воздухе фразой. Толк говорить, что мы не вместе? Через пару дней все равно свалим в ЛА, а нас с матерью будет разделять океан, тысячи километров и невеселое прошлое. Оно по-прежнему стоит неприступной стеной, через которую перебираться уже нет смысла. Я не хочу ее преодолевать, создавать подобие близости, которой даже не пахнет. Если бы не убеждения Ливии, я не сидел бы в доме матери, отмечая ее день рождения. Ноги бы моей не было в Ирландии, но я рад, что колючка подтолкнула к идее свалить на «изумрудный остров». Парни в курсе, что я улетел из США, но выпытать, куда именно, им не удалось. Для Купера и Штайера существовала легенда, что я развлекаюсь в Сан-Педро со знойными красотками в бунгало. Я частенько летал на курорты, поэтому менеджер и директор повелись, давая в путь наставления «вести себя нормально». Боги, когда гребаный контракт завершиться? Такая хрень зависеть и выполнять команды этих зажравшихся уродов. Пять сраных лет пахать на лейбл и забывать о свободе. Наступает момент, когда осознаешь всю никчемность коммерции, контракта и постоянного контроля. Я скучал по Эдмонтону и репетициям в гараже Шема, когда нас никто не дергал за ниточки, как пустоголовых марионеток. Но поздно думать об этом, потому что я уже не тот человек, не тот Оззи пятилетней давности. Я превращаюсь в бесформенную оболочку. В антрактах есть Ливия, ее свет, который немного наполняет смыслом мое нелепое существование. Пока что она ослепляет тьму, только неизвестно, как долго это продлится. Я не отрицаю к ней не только физическое, но и ментальное влечение. Она падает все дальше в мою бездну… Главное, чтобы ее свет не утратил тепло и не угас, познавая все отчаянье и темноту, которой я наполнен еще с детства. Тогда наше разрушение неизбежно…

Взгляд скользнул на камин, где тлели угольки, и затем на Арин. Она по-прежнему с интересом наблюдала за нами, отчего захотелось поскорее уйти, дабы избежать допроса. На ночные посиделки за разговорами с матерью я точно не подписывался, а делиться подробностями «отношений с Ливией» не намерен.

— Отнесу ее наверх, — тихо сказал и взял девушку на руки. Она пробормотала что-то нечленораздельное, обвивая шею руками, и причмокнула губами. Пришлось подавить смешок, чтобы не разбудить. Колючка в своем репертуаре: как выпьет — превращается в ангела с сияющим нимбом над головой. Сто грамм алкоголя делают свое дело. Если бы еще она не отключалась, было бы просто замечательно.

— Габриэль, — позвала Арин, и я развернулся, останавливаясь у ступенек, которые вели в мансарду. — Спасибо, что прилетел.

«Я здесь только благодаря Ливии… Расстояние не сократилось, мам. Ты все равно будешь на два шага позади. Да… Да, Соломон прав был — все проходит. Даже необходимость в родителях испаряется со временем. В людях тоже, остается рядом одиночество — оно никогда не предаст». Кивнул, выдавливая улыбку и негромко сказал:

— О'iche mhaith. (с ирл. Спокойной ночи).

— Dea-o'iche, mo aingeal. (с ирл. Спокойной ночи, мой ангелочек).

За окнами нависли грозовые свинцовые тучи, первые капли ударились о стекла, и тихо зашумел дождь. Я приоткрыл немного окно, глядя вдаль, где заканчивалась Ирландия и простирались холодные воды Атлантики. Закурил, наполняя легкие «успокоительным». Ливия радовалась, как ребенок, когда самолет летел над зеленым островом, и восхищено охала, фотографируя все подряд, будто в сказку попала. Не знаю, я равнодушно относился к окружающей красоте. В ЛА много зелени, только воздух не такой чистый, как здесь, из-за повисшего над городом смога. Стеклянный дом тоже окружали деревья и океан, но Ирландия наполнена таинственностью и древностью. На нашем пути встретилось множество деревушек, круглых башен и крепостей, которым насчитывалось не одно столетие. Мама часто рассказывала перед сном сказки об этих землях, на которых проживали волшебные создания. Я верил, что существуют добрые эльфы, могучие воины и прекрасные принцессы, далекие королевства и сказочные леса с говорящими деревьями и друидами. В детстве мы верим в чудеса и добро, только взрослея, понимаем, что в сказках добро торжествует и побеждает любовь. Детские наивные грёзы разбиваются, когда ощущаешь на себе всю тяжесть реальной жизни. Стремно, когда не видишь в ней смысла и устаешь…

Дом Арин всегда был здесь, поэтому она вернулась в Ирландию, а мой? Где мой дом? Я затянулся и неспешно выдохнул, следя за стекающими каплями. Дом — это не страна и город, где родился или живешь, а люди, которые всегда ждут: любящие родители, тепло материнских объятий и, полный гордости, отцовский взгляд. Мне некуда и не к кому возвращаться, разве что к воспоминаниям, где я научился жить один, хороня желание любить и быть любимым. Везде чужой, не умеющий отвечать взаимностью. О какой сентиментальной хрени я думаю ни свет, ни заря. Это из-за ночного кошмара столько философии накатило. Я докурил сигарету и прикрыл окно, обращая взор на Ливию, но вместе с шумом дождя услышал тихие звуки фортепиано. Послышалось?

Надел футболку, серые штаны и бесшумно спустился на первый этаж, останавливаясь в проходе гостиной. Арин сидела перед фортепиано, из которого лилась грустная мелодия. Она полностью отдавалась стихии музыки и не видела, что я внимательно слушаю. Минорные ноты проходили сквозь кожу и вызывали безрадостные мысли, пока я смотрел на маму.

Как только она покинула дом, в моих глазах потухла вера. Уже в те времена я играл на публику и даже перед друзьями, того не осознавая, и постепенно становился заложником масок. Маленький Габриэль умело носил на лице обманчивые улыбки, смеялся и веселился. Маленький Габриэль заходил в дом, где стояла гробовая тишина и пустота, кидал рюкзак и становился тем, кем являлся на самом деле. Я окружал себя глухими стенами, через которые перестал просачиваться живой свет. Друзья не виноваты, что не способны видеть сквозь них. Но Ливия сумела обойти защиту и разглядеть того, кто там давно заточен: одинокое существо, не верящее в добро. Жалкое и побитое создание, узник прошлого и человек, лишенный настоящих чувств, который создал в своем сердце склеп, где вместо любви родилась ноющая боль. Мы переносим гнев на людей, которые нам дороги, того не желая. Потому что раны, которые стараемся зашить, используя все методы, время от времени кровоточат и пачкают тех, кто заслуживает лучшего.

Пытаюсь свыкнуться с новыми яркими чувствами, которые рождаются благодаря Ливии, но не знаю, что с ними делать, куда поместить и какое место отвести в жизни, длиною в день. Будто рождаюсь с первым лучом света и умираю, когда темнота накрывает город. Снова и снова… Я могу лишь оставаться честным, но Ливия влюбилась не в того человека. Пока я не выпущу из себя Ад, не сорву кандалы и не разрушу склеп, между нами всегда будет стоять существо, живущее во мне и сеющее неуверенность. Она достойна тепла, а не холода.