Чтение онлайн

Глоток.

Молитва.

Я ведь даже не верующая, но ничто так не заставляет внезапно обратить взор к небесам и умолять кого-то или что-то об исцелении, как балансирование на грани смерти.

Стерев с зеркала капли конденсата, я пристально вглядываюсь в собственное отражение: поворачиваю голову то так, то этак и, не обращая внимания на россыпь веснушек и мокрые волосы, упорно ищу первые признаки возвращения болезни.

Мой ежевечерний список.

Никаких мешков под глазами.

Никакой мертвенной бледности, если не считать привычного бледного цвета лица.

Никаких гормональных высыпаний.

Никакого выпадения волос.

Никакой ломкости ногтей.

Никаких отеков.

Никаких проблем с кровообращением.

По мере того как мысленно пробегаюсь по пунктам, давящее чувство в груди постепенно отпускает.

В самый первый день, когда лекарство наконец подействовало – когда после трех месяцев экспериментального лечения увеличили дозировку, – я приняла все за чистую случайность. Казалось, будто, открыв глаза и потягиваясь во все стороны без привычной боли и скованности, я все еще вижу сон. Даже резко села в постели, разглядывая собственное тело, точно в каком-нибудь фильме вроде «Чумовой пятницы», где героини меняются телами, но нет: я осталась собой.

Именно тогда начала судорожно цепляться за обретенное здоровье. Засыпая по ночам, принималась истово умолять судьбу, чтобы утро не принесло перемен и завтрашний день оказался точно таким же. Родители ведь не просто поставили собственную жизнь на паузу, проводя часы у моей постели и воюя с врачами, уверявшими, будто я все выдумываю, – они отдали до последнего цента все пенсионные накопления, движимые хрупкой надеждой и отчаянием, лишь бы отправить меня на экспериментальное лечение в Берлин.

Возвращаясь в старую детскую спальню, я как раз натягиваю спортивные брюки, когда на комоде вибрирует и вспыхивает экран телефона: звонит Белла. На аватаре красуется наш совместный снимок из «Тотти», где запечатлены с заспанными, покрасневшими глазами.

На лице сама собой расплывается улыбка, и я поспешно принимаю вызов.

— Ты хоть представляешь, какое это блаженство – созваниваться наконец-то в нормальное время?

В ответ на том конце провода раздается смешок.

— Твоя правда. Полуночные созвоны в три часа утра ощущались совсем иначе.

До сих пор ума не приложу, как отплатить ей за загубленный сон. В Берлине Белла из кожи вон лезла, лишь бы обеспечить мне полноценный ночной отдых ради чистоты эксперимента – чтобы я чутко фиксировала малейшие изменения, – а ради этого самой приходилось подрываться посреди ночи ради короткого разговора.

— Прости, Бел.

По одному ее тону становится ясно: она лишь отмахивается от переживаний.

— Извинения не принимаются, но ты вполне можешь загладить вину, — напевно протягивает она.

Да все что угодно.

— И что предлагаешь?

— Как насчет ужина? У нас с Грейсоном дома?

Улыбка упрямо расползается по лицу. Слышать подобное невероятно приятно: мало того что теперь я могу в любой момент сорваться и заглянуть к лучшей подруге, забыв о крошечном экране телефона, так еще и давние догадки подтвердились. Я ведь с самого начала видела, какая искра проскочила между ней и Грейсоном. Более идеальной пары, пожалуй, не доводилось встречать, если не считать родителей, но я раскусила их в ту же секунду, стоило увидеть вместе на благотворительном вечере.

— Ну еще бы! Честно говоря, я готова на что угодно, лишь бы отвлечься от гробовой тишины во входящих.

Я прекрасно понимала: найти работу окажется непросто. Опыта никакого, в колледж я так и не поступила, да и старшую школу окончила с грехом пополам. И дело вовсе не в отсутствии ума: едва ли получится преуспевать в учебе, когда пропускаешь занятия чаще, чем посещаешь, а туман в голове сгущается настолько, что забываешь, как пишется собственное имя. Сказать, что в тот момент я сгорала от стыда, – значит ничего не сказать.

Вот уже две недели как я вернулась и сразу же с места в карьер включилась в гонку. Еще за неделю до отъезда из Берлина я откликнулась более чем на тридцать четыре вакансии, но в Колорадо приземлилась под полное, оглушительное молчание работодателей.

— Так ничего и нет?

Со вздохом отзываюсь я в трубку:

— Ничего, — и, поспешно меняя тему, приободряюсь, поднимаясь с кровати, чтобы наконец переодеться во что-то приличнее спортивных брюк. — Впрочем, твоя потрясающая стряпня мигом заставит обо всем позабыть. Буду через двадцать минут!

Собираюсь я пулей, безумно желая поскорее выбраться из детской спальни.

?

Я мысленно перебираю другие возможные варианты работы, поскольку возвращение родительских сбережений остается главной задачей, и вдруг застываю как вкопанная на пороге дома Беллы и Грейсона.

Посреди холла стоит крошечный человечек и хлопает огромными карими глазами.

Прежде чем успеваю спохватиться, я озадаченно хмурюсь, разглядывая ее сверху вниз.

Так вот зачем Белла позвала меня в гости?Неужели они тайно усыновили ребенка, ничего не сказав?

Малышка сосет палец, а одежка на ней совсем крошечная, явно не по размеру. Господи, ну почему на девчушке вещи, которые ей безбожно малы?

Присев на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, я разглаживаю нахмуренные брови и улыбаюсь, замечая, как чутко девчушка ловит каждое мое движение.

— Привет! Я подруга Беллы. Меня зовут Лайла, — я продолжаю ласково улыбаться под ее пристальным взглядом. — А у тебя есть имя?

Она едва заметно, очень медленно качает головой.

Тихонько усмехнувшись, я переспрашиваю:

— То есть имени у тебя нет?

Малышка упорно продолжает качать головой.

Опешив от такого ответа, я решаю подыграть.

— Хочешь, мы его придумаем?

На щеках прорезаются очаровательные ямочки, когда девочка улыбается, так и не вытащив пальца изо рта.

Я с напускной серьезностью стучу пальцем по подбородку, усиленно изображая глубокие раздумья.

— Хм, как же тебя назвать? Может... принцесса Эдди?

Крошечный носик забавно морщится, и я тут же передразниваю ее, симулируя рвотный позыв.