Призраки не плачут

Автобус дергается, замедляя ход, тормоза скрипят с низким ржавым шипением, от которого вибрирует все мое тело. Тошнота, бурлящая у меня в животе, не имеет никакого отношения к движению автобуса, а полностью связана с тем, где я нахожусь.

Этот город проглотил меня и выплюнул. Он оставил меня гнить на обочине дороги. Он не убил меня, но чертовски уверен, что пытался.

И теперь, подобно призраку, возвращающемуся в свою собственную могилу, я вернулся.

Мои пальцы сжимаются вокруг ремня спортивной сумки, ногти впиваются в изношенную ткань, пока швы не угрожают разойтись. Я цепляюсь за это, как за якорь против волны воспоминаний, угрожающей утащить меня на дно.

Дождь хлещет по окну, превращая внешний мир в искаженный визуальный кошмар из неона и теней. Мерцающая вывеска станции заливает красным мокрый тротуар, ее сияние слабеет и гаснет. Половина букв выгорела, поблекла, как пульс, который давно перестал биться.

Я знал, что так и будет. Я пытался убедить себя, что этого не произойдет, но я знал это нутром и в пустоте под ребрами, где поселился ужас.

Но мне все равно неприятно это видеть.

Город выглядит точно так, как я его помню. Адская дыра, куда отправляются умирать мечты, а надежда — это просто еще одно слово из четырех букв. Это место, где смотрят, как люди падают, и отворачиваются, делая вид, что не слышат звука падения.

И я действительно упал. Сильно. Удар до сих пор отдается эхом в моих костях и будит меня по ночам в холодном поту.

Автобус с хрипом останавливается, двери со стоном открываются, словно протестуя против усилий. Старик потирает руки, что-то бормоча кому-то, кого там нет. Женщина ерзает на своем сиденье, поправляя спящего ребенка, привалившегося к ее плечу. Через проход подросток в подтянутой толстовке прислоняется к окну, его пальцы выбивают бессмысленную дробь по колену.

Водитель резко выдыхает, нетерпеливо ожидая, когда люди встанут и уйдут. Я поднимаюсь на ноги, перекидываю сумку через плечо и выхожу в проход. Никто не смотрит на меня.

Хорошо. В этом городе за мной наблюдали столько, что хватит на несколько жизней.

Мои ноги затекли, мышцы напряжены от слишком многих часов, проведенных в тесном пространстве. Каждый инстинкт кричит мне сесть обратно и продолжить путь до следующего города. Но я этого не делаю. Я заставляю себя пройти в начало автобуса.

Затем, на полсекунды, я ловлю свое отражение в окне. И на полувздохе я вижу его.

Ввалившиеся глаза. Кожа слишком туго натянулась на ребрах. Одежда, в которой он нырял в мусорный контейнер, и рукава, слишком длинные для его рук, тонули. Выражение его лица. Господи, это выражение. Оно до сих пор преследует меня. Это взгляд человека, который понятия не имеет, что его ждет, но в глубине души знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Все в нем говорит о том, что он ребенок, который не знает, как дать отпор.

А потом он исчез. Поглощенный темным стеклом и замененный кем-то совершенно другим.

Мужчина, покрытый чернилами, мускулы рельефны от необходимости, лицо непроницаемо. Тело, которое больше не выглядит истощенным. Человек, который научился наносить ответный удар или умереть, и который носит свои шрамы как броню.

Я спускаюсь на землю, и дверь автобуса с шипением закрывается за мной. Двигатель урчит, затем автобус уезжает, поглощенный темным участком шоссе за станцией, и оставляет меня стоять здесь, среди обломков моего прошлого.

Может быть, возвращение сюда — ошибка. Нет. Это определенно ошибка.

Я уже поворачиваюсь к билетному автомату, прежде чем мой мозг успевает понять, что делает мое тело. Я останавливаю себя, хватаюсь за спинку скамейки и удерживаюсь на месте. Соприкосновение с холодным металлом вызывает ледяной шок в моей руке, но это останавливает реакцию полета.

Я делаю глубокий вдох через нос, выдыхаю через рот, затем повторяю действие. Каждый выдох выходит маленьким белым облачком передо мной. Доказательство того, что я действительно здесь, действительно снова дышу отравленным воздухом этого города.

Поношенная ткань моей толстовки с таким же успехом могла бы служить папиросной бумагой для защиты от холода, который пробирает меня до мозга костей, пробуждая призраки старых болей, которые, как я думал, я похоронил. Мое плечо пульсирует в том месте, где оно было вывихнуто. Мои ребра болят там, где они были сломаны. К горлу подступает желчь. Я проглатываю это, поправляю сумку на другом плече и оглядываюсь по сторонам.

На дороге нет ни машин, ни голосов, разносящихся в воздухе. Все, что я слышу, — это гул уличных фонарей, затихающее гудение неоновой вывески над моей головой и шепот моего пульса в ушах. В воздухе пахнет мокрым асфальтом, бензином и ржавчиной.

В этой части города тихо. Слишком тихо. Это напоминает мне о тишине, которая наступает непосредственно перед казнью, когда все затаивают дыхание и отсчитывают секунды до того, как опустится гильотина. Я не могу не задаться вопросом, не ради ли это своей казни я здесь.

Мои пальцы подергиваются. Привычка, от которой я никогда не мог избавиться. Я сгибаю их, пытаясь снять напряжение с суставов, и пытаюсь убедить себя, что мне не нужно быть готовым к драке.

Но в том-то и дело, что это старые инстинкты. Они не умирают. Они ждут и наблюдают, а затем всплывают на поверхность, когда вы этого не хотите.

Чем дальше я ухожу от станции, тем больше тишина кажется мне удавкой. Годы, потраченные на то, чтобы запомнить все выходы, и сон с одним открытым глазом — все возвращается вспять.

Уличный фонарь над головой мерцает, отбрасывая мою тень на мокрый тротуар нетвердыми очертаниями. На секунду тень кажется слишком тонкой, слишком маленькой. Как мальчик, которым я когда-то был, пытается сбежать от мужчины, которым я стал.

Я поправляю сумку еще раз и начинаю идти. Семи лет достаточно, чтобы все изменилось… или ничего. Судя по тому, что я вижу, этот город ничего не выбирал.

Есть витрины, которые я помню, а некоторые — нет. Бар «Салливан» на Первой улице исчез, его место заняло заведение, слишком старающееся выглядеть новеньким. Треснувшее стекло на двери, однако, не изменилось, и неоновые огни закусочной через дорогу отражаются в нем, как в разбитом зеркале.

Вывеска закусочной все еще мерцает, но половины букв на ней нет — их стерло время и небрежность. Я обычно прижимался лицом к этому окошку, проверяя, насколько там много народу, когда наскребал достаточно мелочи на кофе. При воспоминании об этом у меня сжимаются челюсти. Я мог бы зайти и купить полноценный обед прямо сейчас, если бы захотел. Мой желудок скручивает от этой мысли. Деньги не заглушают чувство голода. Это просто меняет то, по чему вы изголодались.