Чтение онлайн

Когда это не срабатывает, я пытаюсь позволить усталости затянуть меня на дно. Такая пронизывающая до костей усталость, которая приходит от того, что слишком долго носишь в себе слишком много воспоминаний.

Завтра.

Я разберусь с этим завтра. Хотя я знаю, что мне не следовало возвращаться. Я скажу себе, что это место не имеет надо мной никакой власти. Я пойду туда и столкнусь лицом к лицу со всеми вещами, которые, как я думал, никогда больше не увижу.

Лгать всегда было легче, чем говорить правду.

Но правда ждет. Она всегда ждет. Терпелива, как и хищники. Скорчилась в темноте, наблюдая, как ты, спотыкаясь, подбираешься все ближе, пока не становится слишком поздно.

Разница в том, что на этот раз я уже не тот ребенок, который раньше убегал от этого. На этот раз я знаю, как нанести ответный удар.

Сейчас семь утра, и в моем классе тихо.

Я люблю это время суток, когда комнату еще не заполнили хаос и радость двадцати детей из детского сада. Утренний свет проникает сквозь свисающих с потолка бумажных рыбок, отбрасывая синие и зеленые тени на свежевымытые столы. В комнате пахнет дезинфицирующим средством и вчерашними художественными работами — смесью засохшей краски и клея, которая никогда полностью не выцветает.

Пока мой кофе остывает на столе, я включаю режим утренней активности. «Месяц океана» всегда пробуждает в детях творческие способности. Вчера Маркус потратил двадцать минут, объясняя, что акулы на самом деле «просто большие плавающие собаки», и я до сих пор нахожу блеск в интерпретации Софии морской звезды. Искорки улавливают свет, как крошечные чешуйки, разбросанные по каждой поверхности, которые невозможно полностью убрать, независимо от того, насколько тщательно я обращаюсь с пылесосом.

Мой телефон жужжит. Еще до того, как проверяю, я знаю, что это будет еще одно сообщение от мамы, спрашивающей, приду ли я к ней на ужин в воскресенье. В последнее время она все настойчивее говорит о том, что нужно «встретить кого-нибудь хорошего», как будто быть двадцатипятилетней и незамужней — это какое-то личное оскорбление ее родительскому воспитанию. У нее были добрые намерения, и с тех пор, как умер папа, она стала лучше осознавать, как проходит время, так что я не принимаю это слишком близко к сердцу. Я быстро посылаю в ответ «не могу дождаться» и возвращаюсь к приготовлению контейнера с голубыми водяными шариками.

Первые звуки детских голосов доносятся из окон как раз в тот момент, когда в дверях появляется Дженни из приемной. Она практически вибрирует на месте, как всегда, когда у нее появляются сплетни, которые она не может сдержать. Ее глаза блестят, и она делает то, при чем раскачивается вперед на цыпочках, как будто новость может физически сама собой сорваться с ее губ. Мои губы подергиваются, и мне приходится сдерживать смех, пока я жду, когда она заговорит.

— Ты не поверишь, кого Сара только что видела входящим в офис Митчелла.

Я продолжаю отмерять капли воды.

— Опять мистер Питерсон? С кем его застукали в постели на этот раз?

— Не мистер Питерсон. Ронан Оливер.

Мерный стаканчик выскальзывает из моих пальцев. Голубые бусинки рассыпаются по полу, закатываясь под столы и стулья. Звук их ударов о линолеум слишком громкий в тишине, наступившей после ее слов. Гром отдается у меня в ушах, и мое зрение затуманивается, а дыхание перехватывает где-то между легкими и горлом. Я хватаюсь за край стола, впиваясь ногтями в гладкую ламинированную поверхность, пока давление не доходит до запястий.

Должно быть, я ослышалась. Она не просто произнесла это имя. Она не может быть серьёзной.

— Что? — Слово выходит сдавленным.

Дженни присаживается на корточки, чтобы собрать несколько ближайших к ней бусин.

— Сара открывала офис, когда он вошел. Она сказала, что сначала не узнала его. Он выглядит совершенно… ну, он выглядит по-другому. Но секретарша Митчелла назвала его по имени, и… — Она колеблется, вероятно, наконец вспомнив все, что произошло перед его уходом … все, о чем шептались в этом городе несколько месяцев спустя.

Конечно, она помнит. Каждый помнит версию того, что произошло, даже если никто из них не знает всей правды.

Я заставляю себя дышать и медленно разжимаю пальцы, затем опускаюсь на колени, чтобы убрать бусины.

— Мне нужно закончить подготовку к приезду детей. — Мой голос звучит слишком высоко, слишком бодро.

— О, Лили. — Ее голос нежен. — Прости. Я забыла. Ты…

Забыла? Я сдерживаю пронзительный смех. Она не забыла. Никто в этом городе ничего не забывает.

— Я в порядке. — Я пересчитываю бусинки, пока беру их в руки.

Семь.

Восемь.

Девять.

— Это было давно. Мы были просто детьми. — Я поражаюсь тому, как отстраненно это звучит. Как эти слова отвергают то, что произошло тогда, как нечто несущественное для меня.

Дженни высыпает собранные бусинки в сенсорную коробку, затем выпрямляется.

— Мне лучше вернуться в офис. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Я киваю, и она спешит прочь. Вероятно, чтобы поделиться новостью с другими до начала занятий, с людьми, которые вспомнят разные фрагменты истории, которую, как им кажется, они знают. Они будут строить догадки, шептаться и создавать свою собственную версию того, что это значит, что он вернулся.

Почему он вернулся?

Я запихиваю воспоминания о темноволосом, темноглазом мальчике с синяками под глазами обратно в ментальный ящик, в котором я их храню.

В последний раз проверяя комнату на наличие разбросанных бусин, я останавливаюсь, чтобы достать горсть из-под стола. Каждая, которую я беру, прохладная на ощупь, твердая и реальная. Я сосредотачиваюсь на этом, а не на том, как сдавило мою грудь, на комке в горле, на жжении в глазах и тошнотворном ощущении в животе. Но тут мой взгляд падает на календарь, приколотый к стене.

Семь лет.

Я потратила семь лет, строя жизнь, которая не имеет к нему никакого отношения. Колледж, где я снова научилась спать по ночам. Диплом преподавателя, который дал мне цель. Этот класс, где я создала что-то значимое. Эта версия меня, которая не вздрагивает от имен и воспоминаний. Которая не просыпается в слезах по ночам и не размышляет о том, что могло бы быть.

А теперь…

Я качаю головой.

Протягивая руку назад, чтобы прижать ладонь к пояснице, где боль уже начала утихать, я возвращаюсь к сенсорному столу. Мои руки дрожат, когда я высыпаю оставшиеся шарики в мусорное ведро. Вода переливается через край, пропитывая мой рукав, и я тянусь за бумажным полотенцем, когда раздается стук в дверь, который заставляет меня подпрыгнуть. Сердце подскакивает к горлу, я оборачиваюсь. Но это всего лишь Клэр, еще одна учительница, с кофе в руке.