Призраки Ойкумены
Шрифт:
Маркиз молчит. Фернан прячет уником.
– Это не разговор отца с сыном, – сквозь зубы произносит маркиз. Голос его дрожит от бешенства. Трудно понять, что именно бесит маркиза. – Это диалог из комедии Луиса Пераля, гори он в аду! Впрочем, признаюсь, я недооценил возможности Ойкумены. Обитель разврата делает щедрые подарки. Мне было легче потерять сына, чем встать на колени перед служителями порока и греха. Моя вина, моя великая вина!
Фернан кивает. Незадолго до прилета на Террафиму он выяснил: не прошло и трех месяцев после трагедии в мастерской, как сеньор Батиста утонул в реке, сорвавшись с мостков. Мастерового Фабрицио зарезали в пьяной драке. Доктор, опасавшийся, что передозировка лауданума убьет мальчика, повесился, когда от него ушла жена. Еще один мастеровой отравился тухлой рыбой. Служанка, что ухаживала за увечным, пропала без вести. Говорят, уехала к родным в деревню. Избавиться от свидетелей – для маркиза де Кастельбро это оказалось проще, чем вернуть сыну руки. В мире, в котором жил маркиз, не существовало биопротезов.
– Утешением мне, – ребром ладони маркиз рубит воздух перед собой, – будет тот факт, что у семьи де Кастельбро снова есть наследник. Дон Фернан, ваши комнаты в вашем распоряжении. Но Антон Пшедерецкий никогда не переступит порог моего дома. Фигляр? Жалкий фигляр, обнажающий благородный клинок на потеху зевакам?! Оставьте сцену потомству сеньора Пераля!
– Сцена? – Фернан изумлен. – При чем тут…
Маркиз обрывает сына:
– В нашем роду никто не развлекал шпагой чернь на галерке! Дворянин сражается на войне и на дуэли. Все! Повторяю: Антон Пшедерецкий никогда не переступит порог моего дома. Вы поняли меня, сын мой?!
От улыбки дона Фернана маркиза бросает в дрожь.
– Да, – отвечает молодой человек. – Я вас отлично понял.
– Господь милосердный! Как же вы жили все это время?
– За двоих. Завидуете?
– Это же ад…
– А вы думали, вы один в аду?!
– Золотце! Радость моя!
Пробус бежал первым. Обогнав весь коллант, помпилианец голосил экскурсионным зазывалой:
– Две радости! Два золотца! Господа хорошие!
Они прилетели раньше назначенного срока. На мерах предосторожности настоял Гиль Фриш, и коллант не стал спорить с гематром. Действительно, мало ли кого принесет Диего Пераль на хвосте? Укрывшись в могучей цитадели баньяна, коллантарии условились в случае чего сказаться подгулявшей компанией туристов, решившей скоротать вечерок вблизи водопада. Закупили выпивку и закуску – так, в меру, чтобы не жалко было бросить. Фриш оказался прав: Диего прилетел в компании спортсмена при шпаге, одетого с иголочки. Убраться восвояси спортсмен и не подумал. О чем они беседовали, Пробус не слышал из-за расстояния, но разговор ему не нравился. Еще больше помпилианцу не нравился Гиль Фриш. При всей бесстрастности, свойственной его расе, гематр смотрел на спортсмена так, словно знал, кто это, и был от своего знания не в восторге.
– Подерутся, – бросил Пробус вполголоса.
Никто ему не ответил.
– Точно, подерутся. Чтоб они скисли, петухи…
В ответ на ворчание помпилианца Диего Пераль обнажил рапиру. Телепат, со злостью предположил Пробус. Латентный телепат. Или это у меня глаз дурной? Оружие эскалонец выхватил быстро, демонстрируя решимость пустить рапиру в ход, но атаковать раздумал: опустил клинок к земле, продолжил беседу на повышенных тонах.
– Наш парень убьет белого, – ухмыльнулся вудун Джитуку.
– Думаешь? – спросила Анджали.
– Наш парень крутой. Наш парень черный.
– Не очень-то он черный…
– Ничего, сойдет. Убьет, и мы полетим.
Анджали пожала плечами:
– А если белый убьет нашего парня?
– Белый?
– Вдруг белый круче? И никуда мы не полетим…
Ухмылка сползла с лица вудуна. До всех лишь сейчас дошло, что если пижон-спортсмен прикончит «нашего парня», все надежды пойдут прахом. Никто не знал, чем именно поможет колланту Диего Пераль, но его смерть лишала коллантариев всякого выбора действий. Пробус с Фришем – двое, кто был в курсе гибели Энкарны де Кастельбро – переглянулись. Обоим представилась одна и та же картина: спортсмен убивает Диего Пераля, коллант выходит в космос – и обнаруживает в своей компании не просто мертвую девицу, а мертвую девицу и мертвого кавалера, и это навсегда, во веки веков, аминь.
– Они будут драться? – шепотом спросил Пробус у гематра.
– Вероятность дуэли, – доложил Фриш, – девяносто семь процентов ровно.
– Вы бы поставили на сеньора Пераля, душа моя?
– Нет.
– Его убьют?
– С вероятностью в восемьдесят шесть процентов.
– Сеньор Пераль – отличный боец.
Гематр не счел нужным ответить. Оценив молчание Фриша, помпилианец окончательно уверился, что спортсмен знаком гематру не понаслышке. Слишком уж точными расчетами оперировал мар Фриш. Под ложечкой у Пробуса екнуло: так случалось накануне крупных неприятностей. «И ты не успеешь, бес!..» – услышал он крик спортсмена. Подтверждая дурные ожидания помпилианца, белый франт вынул из ножен свою шпагу. Кранты, уверился Пробус. Резня на пороге. Чертовы забияки издевались над зрителями: стоя с оружием наголо, они не торопились скрестить клинки. Молчали, вздрагивали, обменивались резкими, краткими, малоосмысленными репликами, больше похожими на взлаивание собак, чем на человеческую речь. Казалось, они дерутся словами, прощупывая оборону соперника, а шпаги приберегают напоследок.
– Три раза да, – вдруг брякнул рыжий невропаст.
– Что? – не понял Пробус.
– Три согласия. Под любым соусом.
– Чьи согласия?
– Спортсмена. И мы вытащим обоих на орбиту.
– А дальше?
Рыжий вытянул губы трубочкой, дунул в кольцо, сложенное из пальцев, и развел руками пошире, изображая, как растягивается воздушный шарик:
– Бумс!
– Бумс, – повторил Пробус.
Никогда Спурий Децим Пробус никого не убивал. Брал в рабство – это да. Но заклеймить свободного человека, превратив его в раба – такая агрессия была в природе Пробуса. Приковать к деревянному щиту, влепить в живую плоть раскаленное тавро, сдать живую батарейку на энергостанцию, забыть о ее существовании… И совсем другое дело – выволочь жертву на орбиту, разорвать ее связи с коллантом, так, чтобы пассажир вернулся в малое тело, и сразу же – к праотцам, обернувшись куском льда… В случае клеймения Пробуса от стресса спасало абсолютное бесчувствие по отношению к рабам, основа психики каждого помпилианца. Убийство спортсмена бесчувствия не предполагало; разве что для гематра, и то, знаете ли, под вопросом.
Я это сделаю, осознал Пробус. Великий Космос, я это сделаю!
– Бумс, – кивнула Анджали.
И весь коллант, не в силах произнести «да», согласился:
– Бумс!
Вот тогда-то Пробус и кинулся вперед:
– Золотце! Радость моя!
Петухи обернулись на крик. Мигом раньше спортсмен поднял шпагу в откровенно угрожающую позицию, и Пробус радовался, что успел вовремя, прежде чем дуэлянты насадят друг дружку на вертел. В мозгу помпилианца мало-помалу складывался замысел розыгрыша, замысел перспективный, если удастся поймать спортсмена за павлиний хвост.
– Не надо! – голосил Пробус. – Не надо здесь драться!
– Вы пацифист? – ядовито осведомился спортсмен. – Руководитель местной ячейки?
– Душечка! Вы срываете нам пикник!
– Не волнуйтесь, мы быстро!
– Вы-то быстро! А мы? А мы, душечка?! Сюда уже летит наш класс! Пять минут, и они здесь! Вы ломаете нам весь кайф!
– Класс?
– Встреча одноклассников! Каждый год на этом месте! И что же? Вжик-вжик, хладный труп! Полиция, медэксперты, опрос свидетелей! Пикник сорван к черту! Голубчик, мы так готовились…
– Сочувствую, – отрезал спортсмен ледяным тоном.
Шут, гаер, легкомысленный хохмач по мнению большинства, Спурий Децим Пробус отлично разбирался в людях. Спортсмен его раздражал. От спортсмена пахло шизофренией. Временами Пробусу мерещилось, что он разговаривает не с одним, а с двумя спортсменами, по нелепой случайности вынужденными делить общее тело. Помпилианец ловил себя на гадкой сложности момента: словами он забалтывал спортсмена-первого, а жестами отвлекал внимание спортсмена-второго. Ему даже пришла в голову идея заклеймить спортсмена и решить вопрос радикальным образом. Нет, велел себе Пробус. Нельзя. Удавка сдавила горло – вколоченный с детства запрет брать кого-либо в рабство при посторонних инорасцах. Обезрабленный коллантарий, Пробус больше никого не мог заклеймить. Но в данный момент, дыша близостью убийства, помпилианец напрочь забыл о своем нынешнем статусе. Натура хищника одержала победу над разумом, взнуздав логику и послав ее в безумный галоп.