Чтение онлайн

Вокруг на секунду воцаряется тишина, которую тут же разрывают приглушённые смешки.

Некоторые студенты оборачиваются, их взгляды – смесь жалости, злорадства и простого любопытства. Все боятся Горгону.

– Нестерова, – цокает женщина. – Не напрягайте голосовые связки. Это вредно. Вы же будущий медик.

– Да, но… – я автоматически поджимаю губы, загоняя внутрь целый взвод оправданий, мольб и клятв. – Я закрою всё. Отработаю. Я…

– О чём это вы? У вас всё закрыто. Документы из деканата поступили. Все прогулы оформлены как официальный академический отпуск по семейным обстоятельствам. Ничего отрабатывать не требуется. Только наверстать упущенный материал. Что, я надеюсь, вы и сделаете.

Она произносит это, не глядя на меня. И, не добавив ни слова, проходит мимо.

Я растерянно смотрю ей вслед, ничего не понимаю. Полный крах мозговой деятельности.

– Ты когда успела? – Маша хмыкает уже на улице, закуривая сигарету. – Тихушница. Ничего не сказала. А мы тут думали, тебе конец.

– А я сама не понимаю.

Маша затягивается, и запах табака бьёт мне в нос. Резкий, едкий, неприятный. Я морщусь, отворачиваюсь.

Мне дико нравился запах табака. Когда он исходил от определённого мужчины.

Мне нравился его суровый, пронизывающий взгляд. Мне нравилось, как он пил кофе. Нравилось, как прижимал к себе.

Мне всё в Самойлове нравилось.

Но я не влюблена.

Я просто безнадёжно пропала.

– Ой, – присвистывает Маша рядом. – Вау. Вот это экземпляр. Прям на обложку атласа. Или порнофильма. Я бы предпочла второе.

Я закатываю глаза. Мозг ещё обрабатывает её слова, но тело уже, будто против воли, разворачивается. Глаза ищут в серой студенческой толпе то, что вызвало этот реактивный интерес.

И находят.

Сердце трескается. И разлетается осколками. Каждый осколок – острая, ледяная игла, которая мгновенно впивается во внутренности.

Самойлов стоит, оперевшись на капот чёрного, брутального внедорожника. Руки скрещены на груди, губы растянуты в довольной ухмылке.

Мир на секунду теряет цвет и звук. Остаётся только он – чёткий, яркий, пугающе реальный на фоне размытой серой массы зданий и людей.

Всё внутри болезненно сжимается. Даже кончики пальцев холодеют.

Мозг лихорадочно мечется между вариантами, выбрасывая коктейль из адреналина, норадреналина и чистого, немого ужаса.

Он ко мне приехал? Или к другой? Вдруг он нашёл себе новую «проблемную дурочку»?

О Боже, я сейчас умру. Лучше бы приехал Лавлов с тараканами. Или Горгона с ведомостью. Это честнее.

Мне сбежать? Или пройти мимо? Гордо и безразлично! Или вести себя по-взрослому и подойти?

Маша бубнит что-то рядом, тыча меня локтем вбок: «Ты видишь этого бога? Он на нас смотрит! О, мать моя женщина, он идёт сюда!»

А я стою. Просто стою. С разбитым сердцем, с головой, полной идиотских мыслей, и с телом, которое отзывается на его приближение одной-единственной, постыдной дрожью.

Мозг выдаёт лишь статичный белый шум. Но и просто стоять, как истукан, с глазами, выпученными от ужаса и желания, – тоже не вариант.

Это выглядит глупо. А Демид и так меня дурочкой считает!

Поэтому тело, предав разум, принимает решение за меня. Ноги начинают двигаться.

Я отворачиваюсь от него, поднимаю подбородок, стараюсь вложить в спину и плечи всю гордость, на какую только способна.

Я – неприступная ледяная глыба. Я – женщина, которую не купишь на дешёвые трюки с внезапными появлениями после исчезновений.

Но, моя нога, задумавшая «уверенный и гордый шаг», попадает на край скользкой ступеньки.

Подошва скользит вперёд, лишая опоры. Руки инстинктивно взлетают в воздух, выпуская из рук бесценные конспекты Маши, которые веером разлетаются по ступенькам.

Я с глухим, неприличным «бух!» приземляюсь прямо на пятую точку.

И по инерции, подвывая от неожиданности, проезжаюсь по паре нижних ступенек, пока не останавливаюсь в нелепой, растерзанной позе.

На секунду воцаряется тишина. Потом раздаётся сдавленный смешок Маши и удивлённые возгласы прохожих.

Боль в отбитом копчике затмевает даже позор.

– Проблемная, – раздаётся голос мужчины рядом. – Не меняешься.

– За неделю? – бубню я, не поднимая головы. – Ну, вернись через год и тогда посмотрим… Демид!

Две мощные руки без лишних церемоний захватывают меня под мышки и поднимают на ноги.

Я оказываюсь вплотную к мужчине. Его ладонь лежит на моей пояснице. Тяжело, тепло, неоспоримо.

Его парфюм обволакивает, врывается в ноздри, в мозг. В кровь. Он отпирает всё: и память тела, и ту пустоту в груди.

– Пусти! – рычу я. – Ты что творишь?

– Помогаю, – цокает он. – А на что это похоже?

– Не знаю! Но не надо меня лапать! Ты… Ты, может, мне тут поклонников распугиваешь!

Слова вылетают раньше, чем мозг успевает их отфильтровать. Глупость, чистой воды.

Какие поклонники? После него любое внимание со стороны нормальных парней кажется бледной, скучной тенью. Но сказать-то я это сказала.

И вот оно. Реакция.

Самойлов каменеет. Резкое, сухое клацанье его зубов кажется громче, чем шум всего двора.

Его челюсть сжимается так, что выпирают квадратные, тяжёлые углы. Губы превращаются в тонкую, белую от напряжения полоску.

– Ты хорошая врачиха, бельчонок? – цедит он наконец.

– Эм… Да? – вот не нравится мне этот вопросик.

– Заебись. Значит, сможешь поклонников по кускам сшить. В другом виде они к тебе не приблизятся.

Угроза повисает в холодном воздухе. От этих слов по спине пробегает ледяные мурашки.

Но в солнечном сплетении тут же вспыхивает жар. Небольшой, но яркий, как спичка в тёмном подвале.

Он ревнует.

Господи, он ревнует!

Для него это что-то значило?

Пока я пребываю в этом странном вихре растерянности и эйфории, Демид ведёт меня к машине.

Я даже не успеваю ничего понять, как уже оказываюсь внутри салона.

Мужчина садится за руль, заводит двигатель. Ровный, мощный рокот наполняет салон.

– Я не понимаю твоей претензии, – начинаю я, поджимая губы, стараясь вложить в голос хоть каплю достоинства. Звучит жалко. – Ты ушёл. Я свободна. И…