Чтение онлайн

Из огня стало плазмой – горячей, ослепительной, выжигающей всё на своём пути.

– Вот так, – его ладонь давит на мою поясницу, прижимая к себе. – Лежи и принимай. Как хорошая девочка.

Пальцы мужчины впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад, обнажая горло для его поцелуев, укусов, горячего дыхания.

Он держит меня, трогает, целует с таким ощущением полного, безраздельного права, что любое сопротивление, любой намёк на стыд кажется не просто смешным, а кощунственным.

И я не хочу, чтобы это кончалось. Я хочу, чтобы этот ад, это небеса длились вечно.

– Кончи для меня, бельчонок.

Приказ Демида взрывает последние клетки моего мозга. От взрыва расходятся горячие волны, обволакивающие всё тело.

И я слушаюсь.

Это не оргазм. Это – аннигиляция. Маленькая, личная, великолепная смерть.

Звуки рвутся, как плохая плёнка, оставляя только высокочастотный звон в ушах.

Каждая новая волна спазма сильнее предыдущей, выворачивающая наизнанку, заставляющая мышцы, о которых я и не подозревала, биться в истерическом ритме.

В тот самый момент, когда тело мужчины содрогается в последнем, глубоком толчке, я падаю на его грудь.

Ощущаю, как мужчина кончает, и впитываю это до последней капли. Запоминаю.

Сладость разлита по венам вместо крови, густая, как мёд, тяжёлая, приятно давящая на веки.

Мышцы ноют, кожа горит, а глубоко внутри ещё долго, едва уловимо, пульсирует эхо только что пережитого взрыва.

Я не могу пошевелиться. Дышу и то через раз. И не представляю, откуда в мужчине есть силы.

Он поднимается со мной на руках. Я в тумане, в густом, ватном, золотом тумане послевкусия. Ничего не соображаю.

Только инстинктивно вжимаюсь в его горячее, потное тело, цепляюсь за шею, прячу лицо в сгиб его плеча.

Мне так хорошо. Так безопасно. Так… Правильно. Будто я нашла своё место во вселенной – вот здесь, в его руках, прижатая к его коже.

Демид несёт меня в спальню. Его шаги уверенные, тяжёлые.

Мужчина укладывает меня на прохладную простыню огромной кровати. И сам заваливается рядом, тяжело, с тихим выдохом.

Я выжата. Пуста. Но мне чертовски хорошо. Это блаженство полного истощения, когда каждая клеточка поёт тихую, довольную песню.

Я проваливаюсь в сон не сразу. Сначала в странную, тёплую полудрёму. Я чувствую мужчину.

Его дыхание. Его тепло, излучаемое целой печкой тела рядом. Его руку, которая скользит по мне, поглаживая.

И сквозь накатывающие волны забытья, мне кажется… Кажется, что его губы касаются моего плеча. Нежно, ласково.

Я не знаю, сколько сплю. Но просыпаюсь я резко. От холода. Я открываю глаза.

Поворачиваю голову. Другая половина кровати – пуста. Простыня смята, но холодная.

Демида нет.

Сердце делает один странный, болезненный толчок и замирает. Я приподнимаюсь на локте. Смотрю в полутьму номера.

– Демид? – мой голос звучит хрипло, сонно, неуверенно.

Тишина. Только гул кондиционера в ответ.

Мужчины нет в спальне. Его вообще нет в номере.

Он ушёл.

Возвращаться к привычной жизни странно и страшно. Как заново учиться дышать после того, как тебя долго держали под водой.

Воздух тот же, но лёгкие сопротивляются. Всё кажется плоской, выцветшей копией прежнего.

Я провела с Демидом всего ничего. Горсть дней. Но этого хватило, чтобы он взорвал мой мир изнутри.

Он опустошил меня. Отравил. Ворвался в мой мир, как агрессивный штамм неизвестного вируса

Знаю, знаю назубок: нельзя так быстро влюбиться. Любовь – это гормоны.

Дофамин – сигнал «удовольствие, повтори». Окситоцин – маркер «свой, доверяй, привяжись».

Но окситоцин не вырабатывается за пару дней! Для привязанности нужны время, совместный быт, ритуалы. У нас не было ничего этого.

Значит, это не любовь. Это патологическая привязанность.

Только вот почему мне так чертовски больно? Почему каждый вдох в его отсутствие кажется неполным?

Прошло уже больше дней, чем мы были вместе. А мне всё равно больно и горько.

Сердце не «разбито» – оно функционально неполноценно. Будто его желудочки сжимаются не для перекачки крови, а для того, чтобы выжать из себя остатки какой-то едкой, горькой жидкости – тоски.

Тянет в солнечном сплетении, как будто оттуда к нему протянута невидимая резинка, и она постоянно натянута до предела, до боли.

Я пытаюсь себя лечить. Протокол: работа, учёба, рутина. Аутотренинг: «Это была случайность. Он – бандит. Ты – дура. Всё кончено».

Но лекарство не действует. Патоген оказался сильнее.

И теперь я блуждаю по своей же жизни, как по незнакомой, пустой планете.

И самое страшное – где-то в глубине, под всеми этими слоями боли, тлеет крошечный, невыносимо опасный уголёк.

Желания. Надежды. Веры.

Дура, как есть дура.

– Нестерова, – зовёт меня одногруппница. – Вот конспект.

– Спасибо большое, – прижимаю тетради к себе. – Я завтра всё обязательно верну.

Возвращаться к привычной жизни – это как заново учиться ходить после тяжёлой травмы.

Но нужно. Потому что альтернатива – лежать и гнить, а я, кажется, уже достаточно пролежала в своём персональном морге из простыней и тишины.

И первым делом – знания. Нужно заткнуть дыры в образовании. Нагнать всё.

Сколько мне отрабатывать прогулы – даже страшно представить.

– И тогда, – тянет Маша. – Ой! Горгона! Прячься, тебе конец.

Но я не успеваю. Взгляд, острый и неумолимый, как скальпель, уже зацепил меня через толпу студентов.

Горгониева Лариса. Наш куратор. Не женщина – природное явление. Ходячая педагогическая катастрофа, облечённая в строгий костюм и очки в тонкой оправе.

Она студентов за меньшее убивает взглядом, чем за пару прогулов. А у меня… У меня не пара.

Всё внутри мгновенно превращается в ледяную, дрожащую жижу. Я не привыкла быть плохой студенткой.

– Я всё закрою! – выкрикиваю, когда Горгона приближается. – Всё отработаю!