Чтение онлайн

— Историческая наука требует колоссальной усидчивости, настойчивости и мужества, доченька. Кстати, я в семинарии не учился.

Галинка некоторое время молчала. Между сведенных бровей у нее даже появилась небольшая складка. Очевидно, дочь о чем-то напряженно думала, возможно, искала нужные слова. Вдруг она слегка отстранилась, приподняла головку:

— Я хочу, папочка, чтобы ты был счастлив и радовался. Ты ведь такой умный, столько знаешь. Я просто горжусь тобой, папа!

Станислав Владимирович начал искать в кармана платочек, сутулясь, вышел из комнаты.

Воспитываясь без матери, Галинка всю свою любовь отдала отцу. И вот еще одна стычка. Она чувствовала вину перед отцом, и в то же время ей было досадно, что отец так и не согласился с ней.

«Ну зачем я сболтнула насчет семинариста, его вопросов? Ведь папа все принял в свой адрес. А ему и без моих упреков тяжело». Ей стало так жаль отца, что она расплакалась.

В квартире тишина... Дом, кажется, тоже молчит. Это сдерживает и пугает одновременно. Галинка представляла, как ходит, сгорбившись, по кабинету отец, как он считает шаги.

«Почему я такая всегда с ним прямолинейная? Боже, так по-глупому начала ему объяснять насчет математики...»

Теплая шершавая рука коснулась ее щеки. Галина съежилась, притихла.

— Поспорили, — не то спрашивая, не то удивляясь, промолвила Елена Михайловна. — Бывает. Ложись спать, миленькая. Вот уснешь — все забудется. Утром встанешь, улыбнешься отцу, и будет вам обоим хорошо. Ты ведь у него одна.

— Я не знаю, что со мной происходит! — глотая слезы, воскликнула Галинка, прижимаясь к старушке. — За себя больно, за отца больно.

— А почему больно, ласточка? Отец еще, как видишь, работает. И тихим стал теперь, спокойным.

— А разве он был не таким? — изумилась девушка.

Старушка, казалось, не слышала вопроса.

— Вишь, глазки покраснели от слез. Ничего. Говорят: после плача — смех, после дождя — погода.

Галина удивленно взглянула на домработницу, которая смотрела куда-то в пространство, часто шевеля губами. В невыразительных глазах — застывшая печаль.

— О чем ты, Олена?

По привычке называла старую домработницу Оленой. Сама чувствовала, улавливала сердцем какое-то от этого неудобство. Пыталась даже называть старушку Еленой Михайловной, но та в ответ расплакалась, дескать, разве я тебе чужой стала. На том попытки и закончились, все осталось по-прежнему.

— Я ничего, доченька... Думаю, как тебя убаюкать. Вспомнила покойницу мать: у нее, царство ей небесное, тоже такая привычка была — свернется иной раз в клубочек и молча слезами подушку окропит...

Девушка взяла старушку за руку, усадила на диван.

— А почему, Олена? Что было причиной ее слез? — допытывалась она, все плотнее прижимаясь к старушке. — Почему она плакала?

В эту минуту Галинка чувствовала себя маленькой, совсем беспомощной девочкой-полусироткой. Ей хотелось ласки, теплого материнского слова.

— Ты мне не хочешь отвечать? Но почему? — капризно надула губы, как делала это в детстве.

Сначала она поступала так, когда на кого-нибудь сердилась, потом начала дуться по всякому поводу и без повода: в школе на учителей, делавших ей замечания, на школьных подруг, когда те поступали не так, как ей того хотелось, дома — на отца, Олену. Ни отец, ни Олена сначала не обращали на это внимания, не заметили ничего плохого в этой привычке, им даже иногда нравились маленькие капризы девочки, потому что любили они ее беспредельно.

Надувать губы Галинку отучил Линчук. Вспомнила, и стало неловко. Сколько лет прошло с тех пор, а она все еще краснеет от стыда. А случилось так, что они однажды, случайно встретившись на улице, пошли бродить по парку. Линчук рассказывал о пунических войнах.

— Я хочу мороженого, — надув губы, сказала она.

— Я тоже хочу, — промолвил Линчук.

— Так почему же вы не купите?

— Потому что у меня нет на это денег, — сказал он.

— А разве вам не присылают из дому? — снова спросила Галина, широко раскрывая глаза.

Линчук отрицательно покачал головой.

— Нет, не присылают, не смогли бы прислать даже в том случае, если бы я надул губы так, как вы сейчас, — объяснил он, смеясь. — Мой отец и вся отцовская родня не жила в сытости, а мать еще с детских лет осталась сиротой; в девичестве она ухаживала за детьми в богатых семьях, кое-чему у них научилась, например, говорить по-немецки...

Галинка вспыхнула, чуть было не расплакалась. «Капризы надо уметь сдерживать. И вообще человек, наверное, должен всю жизнь бороться с самим собой, со своими недостатками», — такой вывод сделала Галина после того случайного замечания Линчука почти десятилетней давности. Но вывод выводом, а привычка привычкой...

— Расскажи мне о маме, — тихо попросила девушка, как бы извиняясь за свой недавний каприз. — Правда ли, что моя мама умерла от аборта?

Елена Михайловна вздохнула.

— Правда, Галинка.

Девушка положила голову на колени домработнице. Ей было бы легче, если бы та промолчала или возразила ей. Собственно, на возражение и рассчитывала, задавая неприятный вопрос. И вдруг — полнейшее подтверждение. О причине смерти матери Галина услышала случайно, когда ей было уже почти восемнадцать лет. Не осмеливалась спрашивать открыто, лишь часто просила Олену рассказать о матери или вслух удивлялась, почему она так рано умерла.

— У нее болело сердце, вот и отошла себе на вечный покой, — каждый раз объясняла Олена. И наконец сказала правду.

— Почему же ты раньше мне этого не говорила? — удивилась девушка.

Но та не смутилась.

— Маленькая ты была еще. Годы твои не велели этого знать... Не сердись, родненькая, — сдержанно объясняла старушка, расчесывая короткими пальцами волосы девушки. — Не думай, что твой отец всегда был таким мягким.

— Я вовсе не считаю его мягким! — возразила Галинка. — Он способен взрываться страшным гневом. Я не раз видела, как загораются недобрыми огоньками его глаза в спорах с Колей. Но... я никогда не думала, что он был причиной смерти мамы. Ведь это ужасно!

— Что ты говоришь! Бог с тобой! Нельзя даже думать такое! — быстро замахала руками Елена Михайловна. Морщинистая кожа на ее щеках задрожала. — Я тебе этого не говорила, и выбрось из головы такие нехорошие мысли.

— Но ведь ты так считаешь? Правда? — настаивала Галинка. — Почему же ты прячешь глаза?

Старушка молчала, прикусив тонкие губы. От волнения она то развязывала платок, поправляя поседевшие волосы, то снова завязывала его.

— Когда-то твой отец любил развлечения, ухаживал за женщинами. А твоя мама была удивительно красивой. Я вот смотрю на тебя и словно Оксану вижу. Очень ты похожа на нее!.. Но тебе спать пора, дорогая, поздно уже.