Чтение онлайн

— Откуда тебе известны такие подробности? — высвободился из объятий дочери, недовольно насупил брови.

Галинка прищурила глаза, плотно стиснула губы, отодвинулась от отца, притаилась.

— Ты следила за ними? — спросил скрипящим голосом Станислав Владимирович.

Это был верный признак, что он сердится.

— Я же сказала тебе: болела голова, я вышла на улицу, совершенно случайно увидела, как они зашли в ресторан. А ты упрекаешь...

В голосе девушки зазвучала обида. Хотя она немного хитрила и прикидывалась, но насупленный вид отца поразил ее. На глазах выступили слезы. Станислав Владимирович заметил их, встал, отошел от дочери, потом снова приблизился, посмотрел ей в глаза.

— Успокойся, доченька. Я не упрекаю. Кошевский не друг мне, не коллега, я никогда не симпатизировал ему. Ты это знаешь. Но что я могу поделать? Не закрывать же мне двери перед его носом?

— Может, лучше закрыть, чем иметь дело с таким типом, — упорно промолвила Галина и посмотрела на отца не то с сожалением, не то с недоверием.

«Неужели подслушала наш разговор? — встревожился Станислав Владимирович, чувствуя в сердце знакомое неприятное ощущение, от которого ему даже холодно стало. — Один, два, три... Собственно говоря, что можно было подслушать? Ведь Кошевский ничего крамольного не сказал. Интересовался, когда я сдам в печать свою рукопись. Пообещал помочь поскорее издать ее. Хотя и не сообщил, в чем именно будет заключаться его помощь. Вот и все».

В самом деле, Кошевский не говорил ничего необычного. В то же время Станиславу Владимировичу хорошо было известно коварство папского выученика, зунровского [1] представителя в Ватикане. Приход и явный интерес Кошевского к рукописям родили подозрение, взволновали. За напускным равнодушием, с которым гость расспрашивал о работе над историей Галиции, того и гляди, кроется какая-то темная цель. Но что за цель? Как ее разгадать? Знал несомненно, что его университетский однокашник способен на подлость. Разве только за деньги может сделать что-нибудь приятное. Почему-то очень много говорил о Канаде, расхваливал профессора Старенького...

— А кто именно с ним был, ты не знаешь?

— Нет, я его видела впервые, — ответила дочь. — Ну ладно, папа, ну их к лешему, хватит о Кошевском и его дружке. Поговорим о чем-нибудь другом. — Она улыбалась, как в далеком детстве, когда, бывало, усаживалась на колени и рассказывала о разных школьных происшествиях. — Ты знаешь, папочка, я на днях еду в село. Ты недоволен, папочка? Конечно, ты не знаешь...

Дочь взяла руки отца, погладила его пальцы нежными розовыми ладонями, защебетала милой скороговоркой:

— В колхоз поедем. Там наши студенты дадут концерт. Я буду выступать в дуэте с Ниной Пирятинской... Это наш подшефный колхоз. Ты снова хмуришься? Почему? — Заметив на лице отца тень недовольства, Галинка вдруг посерьезнела. — Чем же ты недоволен, папа? Неужели не хочешь отпустить меня на день-другой за пределы города?

Станислав Владимирович молча кусал губы. Разве она поймет его тревоги? Да и трудно представить весну без паводка. Весна всегда бурная, особенно во время разливов. А Галинка переживает свою весну, такую непохожую на его собственную. Все в жизни стало значительно проще, чем когда-то. И в этой простоте есть своя привлекательность. Это безусловно! Но Галинка у него одна. Случись неприятность...

— Лучше бы ты не ездила, дорогая... В дороге приходится переносить неудобства, лишения. А зачем это тебе? С какой стати!?

Чувствовал, что говорит глупость. Разве Галинка ребенок? Она содрогается от внутреннего смеха. Ишь, какие лукавые огоньки засверкали в ее глазах. Станислав Владимирович сделал над собой усилие и подошел к делу с другой стороны.

— Ты же слыхала — теперь так неспокойно, коллективизация... А наш крестьянин испокон веков единоличник. Коллективистский дух — это пока еще не для него...

— Потому я и хочу посмотреть... Мы ведь с тобой мало что знаем о колхозах. Когда-то, правда, Коля рассказывал мне...

Прикусила язык, ругая себя за неосмотрительность, виновато посмотрела на отца.

Станислав Владимирович зашагал по комнате. Галинка наблюдала за ним с жалостью — голова совсем белая и походка неуверенная. В такие годы нужен покой, а отец словно бы не замечает старости, взвалил на свои плечи столько забот...

Остановился напротив дочери, наклонил голову, тихо спросил:

— Разве ты не слышала о разных случаях? А ты ведь у меня одна. Понимаешь, Калинка, одна!

В словах отца она почувствовала тревогу. И поспешила успокоить его:

— Я ведь с группой еду, папа, — улыбнулась она. — Человек двадцать — тридцать... Да и не в первый раз... Неужели ты думаешь, что за каждым кустом сидит вооруженный бандит и ждет появления дочери профессора Жупанского?

Ей и в самом деле был непонятен отцовский страх. Еле удержалась, чтобы не рассмеяться от собственной шутки. Ведь студенты университета выезжают в село чуть ли не каждый месяц. Да и не только университета! Самодеятельность политехнического и сельскохозяйственного институтов бывает у сельчан еще чаще.

— Ну смотри. Я только прошу, советую, а решай сама, — подчеркнуто холодно промолвил отец, снова садясь в кресло. — Чем ты сейчас занимаешься? Что читаешь? — после минутной паузы спросил он.

— Конспектирую «Материализм и эмпириокритицизм».

— Что это? Что-то не припоминаю. Ленин?

Дочь подала отцу томик в красной обложке.

Станислав Владимирович прочел вслух заголовок, перелистал страницы и тут же, вздыхая, добавил:

— Раньше не прочел, а теперь времени нет. Столько всего приходится читать, что иногда чувствуешь себя профаном и невольно начинаешь соглашаться с Гегелем, что в развитии также заложена тенденция к разрушению. Маркс, Энгельс, Ленин... — продолжил отец грустно. — Стар я переучиваться и даже доучиваться. Конечно, они гениальные люди — это безусловно. Ленин в особенности. Но я историк, а не политик, изучаю историю с точки зрения объективного анализа, а не политических тенденций.

— А Ленин считал, что беспартийной науки не бывает, — тихо и нерешительно проговорила Галинка, и на ее щеках появился румянец. Этот румянец словно бы успокоил отца, навеял воспоминания о детстве дочери. Возможно, потому и заговорил с ней шутливо, как с маленькой девочкой:

— Выходит, Калинка, теорема Пифагора тоже классовая? Ведь Пифагор по современным понятиям был реакционером.

Дочь исподлобья посмотрела на отца, с минуту подумала, затем выпрямилась.

— Этот вопрос на семинаре задавал Свечник. Он, папочка, бывший семинарист и вечно спрашивает... Так ему преподаватель Аркадий Иванович, наш философ, ответил так: есть, дескать, законы объективные, их надо изучать и правильно ими пользоваться, они могут служить любому обществу. То же самое математика, физика, химия. Это леваки, особенно троцкисты, считали их классовыми. Но эти науки не классовые, хотя сами ученые вне классов стоять не могут. Так он нам объяснил. И я думаю, что это правильно. А ты как считаешь?

Станислав Владимирович в ответ только вздохнул.

— Но история, папочка, это не математика, не голая формула. Ведь она о том, как люди жили и сейчас живут, в каких отношениях пребывают друг к другу. Я говорю, конечно, примитивно, но ведь это так, папочка!

Галинка прильнула к отцу, уткнулась носиком ему в шею.

— Ты не сердись, что я так, — попросила тихо.

Станислав Владимирович громко кашлянул, а его кустистые брови быстро запрыгали. Его рука невольно потянулась к кудрявой головке дочери. Какая она горячая, наивная и самоуверенная! Да-да, это все та же маленькая девочка, которая любила, бывало, забираться к нему на колени, слушать сказки.