Чтение онлайн

Корни данного механизма убежденности, который существует у первобытных людей лежат еще во временах первых людей - архантропов, в их ограниченном понимании свойств предметов и окружающих материалов, из которых они изготовляли свои орудия. В связи с этим способы регуляции сознательных операций по их производству были четко контролируемы по уровню отражения, то есть вторично не осознаваемы, хотя могли осознаваться при появлении затруднений в ходе их осуществления, но крайне не значительно. Поэтому на огромной территории производимые орудия были одинаковы и новшества в их изготовлении накапливались в течение длительного периода времени и проверялись в праобщинном отборе очень сурово. Скорее всего, большая часть изменений вырабатывалась в моменты потери связи с материнскими популяциями, хранительницами всех традиций в рамках культурного поля. Это происходило тогда, когда в отдаленных регионах формировались новые материнские популяции. В этих праобщинах носители информации по изготовлению орудий, а это, скорее всего, были старики, которые в популяциях этим и занимались в силу своих знаний и опыта, в данных случаях имели какие-то пробелы в знаниях по изготовлению орудий. Так, что можно сказать, на том этапе антропогенеза культура была только структурой отношений как внутрипопуляционных, так и с окружающей средой, но не как не процессом.

Развитие восприятия действительности как процесса, в популяциях поздних хабилисов, а в последствии и праобщинах ранних архантропов было довольно длительным, и формировалось из двух источников разделенных половым диморфизмом и как следствие этого разного образа жизни во многих моментах бытия наших предков. Половой диморфизм в связи с этим стал проявляться и в некоторых морфологических изменениях как у праженщин, так и у прамужчин. У охотников, на базе существующего стереоскопического зрения, которое досталось от прежних видов сукцессионного ряда гоминид, стало быстро прогрессировать имеющееся зрительно-пространственное и объемное восприятие окружающего мира. У женской половины популяций генетически оформленного вида, данные возможности остались практически на прежнем уровне.

 В относительно замкнутом пространстве фундаментальной экологической ниши - прибрежной зоне, где в течении миллионолетий обитали самки гоминид, прием зрительной информации был ограничен существовавшей там густой растительностью. Поэтому развитие в новое качество существующих пространственных и объемных возможностей зрения, было затруднено. С той поры и до настоящего времени женщины хорошо ориентируются на местности там, где они уже были и выучили ориентиры. Мужчины же в своих движениях на местности ориентируются по внутреннему ощущению курса (Choi Silwerman, 1996; Sandstorm, Kaufman Huettel, 1998), который выработался и закрепился генетически как одна из форм адаптации к окружающему миру, скорее всего еще у поздних австралопитеков сукцессионного ряда, когда они стали покидать экологическую нишу в поисках пищи за ее пределами. Это произошло потому, что в своих поисково-охотничьих мероприятиях охотникам приходилось двигаться не прямолинейно, а ломаными маршрутами, но возвращаться с добычей они должны были кратчайшим путем, для сохранения времени и сил. Но такое чувство ориентации на местности не обязательно возникло одновременно с появлением охоты как коллективного социально оформленного мероприятия. Пространственным навыкам гораздо больше времени. Локальное базовое расположение ассоциаций, популяций, и праобщин, их тесная привязанность к строго фиксированной территории проживания при полуводном образе жизни, по крайней мере, женской части данных коллективных формирований, предполагало развитие чувства пространства для возвращения на место постоянного проживания, как бы далеко субъекты от нее не находились. С того далекого времени у человека осталось весьма заметное половое различие в восприятии и понимании геометрии и начертательной геометрии, учебных предметов требующих объемного видения. Студентки технических высших учебных заведений эти предметы усваивают несколько хуже, чем студенты из-за данного эффекта полового диморфизма такой глубокой давности. Но зато женщины быстрее и лучше чем мужчины говорят, быстрее читают, лучше понимают прочитанное (Notman Nadelson, 1991), и вообще у девочек раньше, чем у мальчиков развиваются речевые способности. Это произошло потому, что в густой растительности прибрежных зон, (мест пищевого поля), зрение тем нашим предкам мало помогало в ориентировке в противоположность охоты в саванне, где в информационном взаимодействии достаточно жестов. В связи с этим звуковые сигналы хорошо помогали в коммуникации между особями, при жизни в экологической нише, которая пока гоминидам была еще нужна. Звуковые сигналы так же служили для обслуживания контактов между отдельными группами, в процессе добывания пищи в зарослях.

Со временем, в связи с усложнением жизни, для поддержания их на должном уровне, стали необходимыми усилия всех взрослых членов популяционных групп при их совместных деятельностях. При этом точек соприкосновения между ними становилось все больше и, поэтому, взаимоотношения внутри групп необходимо было оформлять коммуникационно. То есть найти такие возможности, чтобы соединить две сигнальные подсистемы звуковую и жестовую в одну общую систему коммуникации.

Некоторые антропологи полагают, что речь, как коммуникационная составляющая повседневной жизни, стала развиваться намного раньше, чем принято считать. Утверждают, что у хабилисов установлены вполне сформировавшиеся мозговые центры Брока и Вернике, ответственных за нее(148). По мнению крупнейшего авторитета в исследовании ранних гоминид Ф. Табаиса, они уже прослеживаются даже у поздних австралопитеков грациальных и массивных. Может быть. Но так как центр Брока, как предполагает автор, вполне возможно развился из центра управления мимикой, который существовал у предков шимпанзе и гоминид (У современных шимпанзе существует и сейчас на том же месте), а у Homo sapiens он морфологически и функционально связан с двигательной зоной, в частности с областью контролирующую самостоятельную подвижность пальцев то, скорее всего, австралопитеки африканские, а тем более хабилисы владели зачатками кинетической (жестовой) речи. Она и возникала в результате развития этого мимического центра мозга и дополняла мимику новыми компонентами. Интенсивность данного процесса определяла его необходимость.

Конечно, это были еще самый первый уровень освоения кинетической речи, в которые пока только входили жесты - намерения и в какой-то степени жесты, имитирующие действия. Это было продолжением развития коммуникационной системы, которая развилась на данной базе. В коре головного мозга современного человека участки ответственные за движением кисти рук примыкают к зонам коры ответственных за движение губ, нижней челюсти и языка. Эти же зоны в свою очередь соседствуют с важнейшим центром Брока, который расположен в задней части нижней лобной извилины и от работы которого зависит моторика речи, ее двигательная реализация. Центр Вернике расположен на границе височной и теменной долей левого полушария непосредственно под и за первичным центром слуха. Он отвечает за понимание смысла речи. Оба этих центра соединены между собой дугообразным пучком проводящих волокон. Так, что такая компоновка представляет собой последовательную, эволюцию развития коммуникационной системы человека, которая имеет очень древние корни. На основании этого можно смело сказать, что кинетическая (жестовая) речь стояла в самом начале смыслового обозначения окружающей жизни.

В трудах Леви-Брюля касающихся первобытных племен, говорится о том, что: «большинство низших обществ употребляют два языка, один членораздельно – звуковой, а другой – язык жестов. Можно ли предполагать, что эти языки существуют, не оказывая друг на друга взаимного влияния, или, напротив, следует думать, что в обоих языках находит выражение одно и то же мышление, которое в свою очередь испытывает их воздействие». По нашей гипотезе второе наиболее приемлемо для подтверждения формирования двух языков у гоминид, а в последствии и у гоминин.

Мы привыкли воспринимать жесты как отдельное слово, понятие или короткую фразу из 2-х, 3-х слов, а у поздних хабилисов и архантропов фразы основной составляющей кинетической речи формировались более сложными и несли значительную информационную нагрузку за счет формировавшихся скрытых контекстов. Передача информации об окружающих животных, растениях, ландшафтах и явлениях передавались через описание наиболее ярких моментов их проявления. Так же как и передача информации о поведении и потребностях окружающих сожителей, как функциональных групп, так и базовой популяции - праобщины в целом, а все непонятное и незнакомое в окружающем мире, вполне возможно, обозначалось каким-то определенным жестом со звуковой поддержкой.

Леви-Брюль отмечал, что «говорить руками, это в известной мере думать руками. Существенные признаки «ручных понятий» необходимо должны, быть налицо и в звуковом выражении мысли. Главные способы выражения оказываются одинаковыми: оба языка, столь различные по своим знакам оказались близки друг другу по строению и способу выражать предметы, действия, состояния».

Возникновение общности понятий послужило потере точности характеризовавшей эти понятия. Таким образом, перефразируя дальнейшее в труде этого замечательного ученого в свете выводов данной книги можно сказать, что кинетическая речь первая начала описывать положения, движения, расстояния, формы, очертания, повадки животных, растения, природные феномены, черты характеров окружающих, и т.д. Ведь реальные манипулирования с предметами переносились в плоскость коммуникационной системы, где объектами действий стали являться их заменители, т.е. определенные элементы кинетической речи и начавший интенсивно пополняться, малый пока еще багаж слов. Поэтому ни хабилис, ни ранний архантроп не могли еще описывать предметы и феномены окружающей обстановки в полной мере так как мы. Для выживания в незнакомых ландшафтах и климатических зонах необходимы были конкретные термины объектов окружающей действительности в смысле их опасности или безвредности, и передачи цвета, формы, положение на местности и т.д. При передаче информации они представлялись как простые знаки, по какой-то одной – двум наиболее свойственным им особенностям и подтверждались звуковым оформлением - соответственно одним или двумя слогами с изменением тональности и ритмики. Вполне возможно эти слоги и породили в последствии глаголы. Данное обобщение и абстрагирование было свойством мышления поздних хабилисов и архантропов, в том объеме, который был необходим только для адаптации к окружающему миру. Все это стало одним из факторов развития голосовой речи в прамужских и мужских коллективах, а способы и манеры выражаться диктовались образом жизни, при этом происходило быстрое совершенствование вокализации жестовой речи, которая была уже хорошо развита у архантропов - мужчин. Можно сказать, что развитие речи происходило под давлением развивающихся социальных отношений в праобщинах для передачи всей необходимой для жизни информации, в том числе и для развития орудийной деятельности.

 Язык жестов существовал как средство общения почти до наших дней. Многие первобытные племена не только сохранили этот язык, но и активно им пользовались как в обыденной жизни, так и при проведения определенных ритуалов. Изучая аборигенов Австралии, Спенсер(149) и Геллен наблюдали у них наличие жестового языка. «У варрамунга, - отмечали они,- вдовам запрещается говорить иногда даже в течение 12 месяцев. В продолжение всего этого времени они общаются с другими лишь с помощью языка жестов. Они приобретают такое искусство в его применении, что предпочитают пользоваться этим языком даже в тех случаях, когда их уже ничто к этому не обязывает. Не раз бывает так, что среди собравшихся на стоянке женщин царит почти полное молчание, а между тем они ведут между собой весьма оживленный разговор при помощи пальцев или, вернее, при помощи рук и кистей…. Они говорят таким образом очень быстро и жестам их крайне трудно подражать». Еще пример: - племя диэри по материалам В.Э. Пота «кроме звукового языка имеет еще богатый язык знаков. Для всех животных, всех туземцев, мужчин и женщин, для неба, земли, ходьбы, верховой езды, прыгания, летания, плавания, еды, питья, для сотен других предметов и действий имеются свои особые знаки, так что туземцы могут разговаривать, не произнося не единого слова».

Для нас в виду отдаленности от нас системы коммуникации гоминид, толкование ее понятий зависит от точки отсчета в процессе антропогенеза. Также она зависит от исходных критериев в современных теоретических обоснованиях. Каждой ступени антропогенеза соответствует и определенный уровень коммуникации, а значит и общения. Мы же взяли за точку отсчета не коммуникацию гоминид на самых ранних периодах эволюции, а пытаемся восстановить коммуникационные системы, начиная с предгоминид. Даже в современной коммуникационной системе жесты неотделимы от речи и мышления. Передача необходимой жизненной информации, а так же обучение приемам охоты и собирательства, как мы уже определили, не возможно без тесного общения и доброжелательной обстановки для всех членов популяции, хотя бы короткое время.

На самом пике Виллафранкской регрессии (гляциал Бибер II. 2,6 – 2,3 млн.л. нижний плейстоцен), а значит не от хорошей жизни, когда смертность зрелых особей австралопитека африканского достигала 35%, австралопитека массивного 60%, а человека умелого даже 73% у гоминид окончательно конкретизировались биологические критерии необходимые для адаптации. Поэтому так же определились на новом организационном уровне структуры коллективных формирований в направлении организации праобщин. Возникают предпосылки для появления новых форм наших предков, а именно архантропов, но только пока еще предпосылки.