Чтение онлайн

Как мы уже отмечали ранее, прототабу осуществляло жестко запретительный характер на поведенческие акты несовместимые с картиной мира в каждой отдельно взятой популяции, а так же они распространялись и на определенные стороны взаимоотношений между древними людьми внутри коллективных формирований.

Прототабу как средство нейтрализации опасностей путем пресечения действий могло возникнуть, оформиться и укорениться в структурах коллективных образований только с помощью группового отбора. Именно там формировалось и утверждалось подсознательное, понимание первых людей, что они принадлежат к определенной общности, вооруженной необходимыми знаниями для адаптации в окружающей среде в рамках картины мира. Они должны были точно понимать, что отход от ее констант и сценариев мог привести к большим неприятностям, а может даже к гибели в определенных жизненных ситуациях не только одного индивида, но и всего коллективного образования в целом. Все это пока происходило на подсознательном уровне каждого архантропа, и было четко обусловлено действием биологически активных веществ мозга, которые подтверждали / не подтверждали правильность поведенческих актов, чувством удовлетворения/не удовлетворения.

Если принять предположение, что биологически активные вещества играли большую роль в психологических процессах, то чувство неудовлетворенности как отрицательных импульс психики архантропов должен был каким-то образом гаситься. Такое было возможно только через признание своей вины. Покаяние перед своими сородичами в нарушении запрета давало возможность избежать неприятностей через перестройку своей деятельности для их исключения, а у провинившегося появлялось чувство удовлетворения, которое несло положительный заряд его психике. Это все в определенной мере служило не только безопасности членов формирующихся праобщин, но и поддержанию в них спокойного психологического климата.

Необходимо отметить что прототабу, а затем и табу интенсивно работали только внутри популяции, популяционных групп или праобщин. Каждый охотник вне своей охотничьей группы, что бывало крайне редко, фактически, действовали сообразуясь с обстановкой и под действием биологически активных веществ. Это происходило потому, что во первых запреты как психологические феномены действовали только в пределах популяций, а затем и праобщин, во вторых они не могли работать в охотничьих мероприятиях, потому, что в непредсказуемых ситуациях они были просто вредны. Там действовали такие психологические установки как прототрадиции и наработанные условно рефлекторные действия, появившиеся в процессе совместной деятельности и закрепленные в учебных программах прототанцев, которые мы разберем несколько позже.

Активное и всеобъемлющее действие прототабу во многом препятствовало анализу как акту мышления. Например «разбор полетов» - удач или неудач на охоте, не мог происходить ни в каких формах вообще, а тем более в танцевальных действах, о которых будет сказано немного позже. Да и каким образом в данных вопросах мог возникнуть анализ, если личностных отношений к событиям определяемых суждениями попросту не было. Зато существовали требования прототабу основанные на групповом мышлении и под действием определенного давления, такой уже не простой, социальной среды, а абстрагирование было направлено только на выделение деталей и признаков в прошедших событиях. Это все могло происходить только при помощи второй сигнальной системы, которая в своем качестве активно поддерживала начальные варианты развивающегося коллективного мышления. Оно, пока в своей сути, и служило-то только для того, что бы объяснять, что происходило при выполнении той или иной работы, четкое выполнение которой передавалось от поколения к поколению практически без изменений.

Передача информации в данных случаях не была передачей опыта как составляющего компонента познавательного процесса, а было непосредственным восприятием целостного конгломерата информации на заданную тему, где цепочки ассоциаций с трудом, но могли прерываться инновационными моментами, встраивающимися в процессы выполнения каких-либо действий. Это проявлялось только в периоды освоения каких-то новых территорий требовавших восприятия новых знаний и навыков в добыче пищи. Поэтому нельзя сказать, что мышление архантропов было не проницаемо для опыта. Просто он не воспринимался как отдельный компонент познавательного процесса в коллективном мышлении и не существовал от него изолированно.

При всем при этом, все-таки, необходимо отметить, что каждый поздний хабилис, а затем и архантроп индивидуально, в отрыве от своего сообщества, когда инстинкт самосохранения выходил на первое место, оттесняя коллективное мышление на задний план, мог действовать и реагировать на «нештатную ситуацию», практически почти таким же образом, как и первобытный человек. Это происходило потому, что средства выхода из подобной ситуации не могут быть такими же, как при групповой реакции на те же обстоятельства, да и картина мира и ее надстройки предполагали наличие строгой нормативной интеграции индивидуальных деятельностей. Только они определяли предметно-целостное единство коллективов архантропов в оседлой, обыденной жизни в составе популяций и праобщин. Такие коллективные деятельности, будучи функционально специфическими, занимали в системе внутрипопуляционной активности различные иерархические места. Они были опосредованы единым ценностным содержанием социально обусловленной совместной деятельностью. В связи с этим необходимо отметить, что коллективное решение о стратегии и тактике охотничьего мероприятия для поздних хабилисов, архантропов, а в дальнейшем и палеоантропов не являлось суммой индивидуальных решений. Оно являлось долгое время только продуктом группового взаимодействия обусловленного, скорее всего суммой сценариев каждого вида гоминин - цепочек из которых состоял процесс охоты, подтверждаемый опытом доминирующего звена охотничьей группы. Вполне возможно это еще было подтверждено и генетически. Поэтому коллективные представления были связаны между собой восприятиями, понятиями и праассоциациями присущими именно тем конкретным формам гоминин, которые отражали собой строение популяционных формирований возникших именно в процессе охотничьих мероприятий.

Как мы уже говорили, прототабу одной популяции или праобщины в некоторых вопросах были не приемлемы для другой живущей в других ландшафтах и тем более в других климатических зонах. Они постепенно превращались в запретительные нормы поведения различной интенсивности, обусловленные очень медленно развивающейся праморалью, в которую перерождались прототабу при переносе ее действий на взаимоотношение между отдельными членами популяций. Но все-таки здесь пока еще больше действовали инстинкты, ограниченные в своих возможностях действием БАВ развившихся в результате группового отбора, которые поэтому играли основную роль в жизни наших предков того времени.

Взаимодействие психики с биологически активными веществами опосредованные деятельностью мозга вызывавшие те или иные эмоции являлись одной из причин формирования протокультур гоминид, а затем и культур первых гоминин - архантропов. Данные взаимодействия напрямую развивали у наших предков умственные способности, а самое главное увеличивали объем бессознательных действий и сознательных актов. Таким образом, без взаимодействия психики и биологически активных веществ, с их эффективными обратными связями не могло быть культуры как феномена, а значит, не могло быть человека вообще. Кроме того, протокультура поздних хабилисов и культура архантропов в некоторых моментах адаптации имела стабильные составляющие модификаций культуры и социальных констант, которых в большинстве случаев не было совсем, или были настолько слабыми, что не учитывались в общей картине мира.

Скорее всего, со временем, все компоненты культуры и ее границы у поздних хабилисов, архантропов, а впоследствии у палеоантропов и в частности у неандертальцев, были табуированы на подсознательном уровне с детства и подтверждались многократно в процессе взросления. Вполне возможно и генетически потому, что какие-либо изменения в каком-то секторе их жизни обязательно деформировали бы другие ее части, что могло вести к серьезным негативным последствиям потому, что социальное было пока еще тонким слоем, и не обладала эффективным амортизационным свойством как у современного человека. Это и предполагало очень медленное развитие архантропов. Например, одинаковость форм их орудий на огромной территории говорит о том, что существовали какие-то строго определенные нормы, и правила их изготовления, от которых отступить было невозможно.

Такое отношение к предметам культуры сохранилось и в первобытных обществах недавнего прошлого и настоящего времени как приемников культуры архантропов. Их представители повторяют изготовление домашней утвари, орудий труда и убийства в мельчайших деталях, хотя их интеллект и трудовые навыки позволяли внести какие-либо новшества, что улучшило бы свойства данных артефактов. Первобытные люди не делали и не делают этого сейчас потому, что по их верованиям даже самое незначительное изменение может привести к серьезным последствиям, в которых мог погибнуть и сам изобретатель, и окружающие его люди. В связи с этим можно сказать, что автоматизированные действия при производстве орудий, в конце концов, привели к сознательным операциям, а операция при этом стала занимать определенное, но строго фиксированное место в культурных константах, в пределах которого они выполнялись.

Если бы менялись условия в процессе автоматизированного действия, то оно в процессе адаптации превращалось бы в сознательную операцию предполагающую импровизацию, которая в первобытных обществах, а тем более у архантропов и палеоантропов была под запретом, т.е. табуировалась. Это значит, что она была не возможна потому, что жизненный опыт множества поколений показывал, что отклонение от форм при изготовлении орудия делало его не эффективным для использования и приносило вред не только его владельцу, но и окружающим его лицам.