Проклятая
Шрифт:
– Я вижу, деревенский воздух сделал вас ранней пташкой.
Темные глаза графа вызывали в ней смутное беспокойство. Она приблизилась.
– Мы были здесь прошлым летом?
– Почему ты спрашиваешь? Надеешься, что я поверю в потерю памяти или в еще какой-нибудь бред, нашептанный этими нежными губками? – лицо графа приняло отрешенное выражение. А ведь мгновением раньше, Виктории казалось, что он любуется ею.
– Я не помню этого сада, реки, что протекает за поместьем…
– Я не удивлен. Балы и танцы занимали вас больше, нежели прогулки по саду, - он на глазах мрачнел, и Виктория с удивлением уловила в его голосе ревность.
– Я собираюсь проведать соседей и вернусь к обеду, - попрощался граф и стремительно пересек лужайку, скрывшись в конюшне.
Виктории снилась птица. Она пролетала над ее головой. Чьи-то руки сжимали ружье. Выстрел. Это были ее руки. Птица вздрогнула в полете, но не упала.
Белое перо, плавно кружась, приземлилось на землю возле ног графини, как большая снежинка.
Виктория перевернулась во сне и стиснула руками шелковую наволочку.
Взгляды слуг больше не занимали Викторию, куда больше ее пугала собственная забывчивость.
Даже отражение в зеркале странно волновало ее, она касалась его рукой, словно гладила собственные черты и не могла наглядеться. Эти уложенные волосы и завитки у лба страшно раздражали графиню, мешая разглядеть лицо.
Вошел граф, замерев за ее спиной.
– Любуетесь, словно девочка, впервые осознавшая собственную привлекательность.
– Прошу тебя…
– Знаете, о чем я подумал, впервые увидев Вас, графиня? Какое нежное лицо, сияющее изнутри. В следующий раз я решил, что Вы необычайно похожи на тех куколок с фарфоровыми личиками и тряпичными телами, которых так любили прижимать к себе мои сестры. Но познакомившись с Вами ближе, я вдруг вспомнил, как отрывал в детстве фарфоровым куклам их прелестные головки.
Граф повернулся и вышел, притворив за собой дверь.
41 глава
Она касалась кончиками пальцев корешков книг, читая названия и не сознавая о чем они. Мысли Виктории унеслись прочь из библиотеки, витая далеко от этих мест.
Что-то смутное тревожило ее, не давая покоя ни днем, ни ночью. Скользило по краю сознания, вызывая приступы головной боли. На одном из фолиантов ее рука неожиданно дрогнула. Графиня взяла в руки книгу и пролистнула быстрым движением. На пол упал сложенный листок. Виктория развернула лист.
Виктория, дорогая моя и горячо уважаемая Виктория! Вы были недовольны, что от меня перестали поступать письма. И вот я, не в силах молчать, вновь сажусь за письменный стол. Как знать, быть может, уже завтра мой полк призовут, и я покину эти места. И вас.
Я не могу предложить вам ничего, из того, что вы принимаете как данность в силу своего положения в обществе. Ваш муж неплохой человек и я даже рад, что он присутствует в вашей жизни. А мне остается лишь погибнуть за вас где-нибудь вдали от родного дома и всего, что мне дорого в этой жизни.
Минуты, проведенные с вами – самые драгоценные в моей жизни. Надеюсь, что и вы пронесете их с той же светлой печалью в сердце. Оставляю эту записку вложенной в вашу самую любимую книгу. Как видите, я не забыл ваши вкусы и пристрастие к хорошей литературе.
Прощайте. Ваш покорный слуга, Фредерик.
Почувствовав головокружение, Виктория села в кресло у окна и справившись с мельтешением разбегающихся строчек, еще раз перечитала короткую записку. Он спокойно оставлял ее здесь, даже не пытаясь бороться за счастье.
– А ты пожертвовала ради него всем …
Головная боль подкралась на мягких лапах и неторопливо вонзила когти.
– И отдала за него душу. За легкомысленного человека, галантно оставившего ей на память записку, чтоб прижимать ее к сердцу холодными и одинокими ночами.
Виктория упала на пол и сжала виски, дикий зверь терзал голову. Хотелось закусить персидский ковер зубами, заглушая стон, рвущийся изнутри. Что с ней происходит? Чужой человек в ее голове нашептывает странные вещи. Она сходит с ума.
– Что случилось, тебе плохо?
Крепкие руки подняли ее с пола. Виктория с неожиданной силой вцепилась в кружевные манжеты рубашки графа. Не все еще сломано, она в своем уме, у нее есть опора. И она больше не совершит ошибки.
– Пожалуйста, - прошептала она, сама не сознавая, о чем просит. Убрать голоса из ее головы? Или держать крепче и не отпускать, словно от этого зависит жизнь, как в той сказке, что рассказывала нянюшка.
– Не отпускай меня, если я превращусь в змею и стану жалить твои руки. Не отпускай меня, если я превращусь в птицу и попытаюсь улететь. Не отпускай, если страшно. Держи крепко. И я останусь с тобой…
– Вы до крайности избалованны и упрямы, но до сегодняшнего дня производили впечатление разумной особы. А теперь я отказываюсь понимать Вас.
– Не отпускай…
Всю ночь она металась в бреду, пылая в горячке. Граф крепко держал маленькую и обжигающую руку. Доктор велел обтирать и поить ее, чтобы предотвратить обезвоживание. У кровати больной стоял большой кувшин с чистой водой.
На стекле заиграли блики утреннего солнца, когда граф очнулся от тяжелого полусна возле своей жены. Она спала. Слипшиеся от поты волосы разметались по подушке, наволочка сбилась, а одеяло упало на пол. И Виктория подогнула острые коленки к животу, пытаясь согреться. Жар пошел на убыль.
– Я не отпущу тебя, даже если ты сама этого захочешь, - прошептал граф, укрывая ее одеялом.
– Тот раз. Когда Фредерика отравили на балу… это ведь был не ты?
– Нет. Это был не я, - устало повторил граф.
– Тогда кто?
Ему хотелось ответить, что он не знает, но граф счел нужным быть честным.
– Он отпил из бокала, предназначенного мне.
Я прижала руки к горлу, почувствовав дурноту.