Чтение онлайн

Она была немного отстраненной. Играла без всякого энтузиазма, не выступала в обсуждениях, отвечала сухо и излишне резко, если кто-то о чем-то спрашивал. На всё у нас снова ушло чуть больше трех часов, которых хватило, чтобы у меня снова разболелась голова, и я захотел, чтобы все ушли. Гостеприимности мне стоило позаимствовать, но мне было плевать, когда я выпроваживал ребят из дома, включая Дженну, что обиженно надула губы, а через секунду сказала, что будет ждать от меня звонка. В глубине души я надеялся, что она куда-то уедет ненадолго, для чего и были созданы летние каникулы, вопреки тому, что сам я не хотел двигаться с места.

В доме никого не было, а потому я намеревался ненадолго вздремнуть, после чего прогуляться в одиночестве. И я замер у двери в свою комнату, когда заметил внутри неё Джо, что осматривалась вокруг.

— Я никогда здесь не была. Здесь довольно-таки прохладно, — девушка грустно улыбнулась, присев на край кровати.

— Всё дело в вентиляторе, — я хотел его выключить, но она предложила мне присесть рядом, чему я не стал долго сопротивляться.

— Всё дело в стенах, — её голова легла на моё плечо. Светлые волосы стали щекотать лицо, а приятный шлейф сладких духов впитывался в кожу. — Эта комната для тебя. В ней весь ты.

— Что это значит?

— Что ты такой же холодный, — со вздохом произнесла она. — По крайней мере, кажешься таким. Хочешь таким быть.

Это была правда. Мы оба молчали. Я не хотел нарушать тишину, потому что чувствовал, что вместе с ней разрушу нечто большее. Джо должна была что-то мне сказать, и я не хотел торопить её. Доверие — слишком тонкий лёд, чтобы я мог уверенно ступать по нему тяжелой подошвой ботинков. Провалиться в холодные воды отчуждения и недоверия и уплыть вниз по течению, что прибьет меня к берегу, такому далекому от Джо, что и силуэта её не смогу разглядеть, не больно уж и хотелось.

— Он не пришел. Он даже не собирался приходить, — её голос надломился, выражая ту самую боль, что являлась причиной отстраненности в последние дни. Она не плакала, но тяжело дышала, шмыгая носом. — Это была всего лишь шутка. Он пошутил надо мной.

— Не очень-то и смешно.

— А кроме того унизительно.

— Не думай о нем. Пошли кататься на роликах, — предложил я, не догадавшись предложить чего-то получше. Джо подняла стеклянные глаза. Её лицо было запредельно близко к моему. Хотелось треснуть себя чем-то по голове, настолько глупо всё это звучало. Я почти почувствовал, как лед под ногами таял, когда Джо спасла меня улыбкой.

— У тебя разве есть ролики?

— У меня есть скейт.

— Ладно, — она кивнула головой. Ребром ладони вытерла невидимую слезу, что, видимо, успела пуститься в бегство. — Давай, только ещё немного помолчим. Всего лишь пару минуточек, — она упала вниз и потянула меня за собой. Мы лежали рядом. Я дышал её духами, она смотрела в потолок и о чем-то думала.

Мы провели весь день вместе. Катались, ели мороженое и много смеялись. С ней было легко, а оттого непривычно. Я провел Джо домой, когда смеркалось. Оба изрядно уставшие, но оттого не менее счастливые.

— Спасибо, — сказала она на прощание, не догадываясь о том, что я собирался сделать. Я постарался сделать так, чтобы Вуди перестал беспокоить Джо, но сам не переставал думать о нем ни на минуту. Я не собирался мириться с ним, поэтому на следующий день Вуди Кёртис так и не рассказал своим родителям, кто сломал ему нос.

Моей матери было шестнадцать, когда родилась Элла. Ради неё она бросила школу, поссорилась с матерью, стала жить с моим отцом, что был прежде её учителем. Я появился на свет, когда ей было девятнадцать. Наверное, уже тогда они знали, каким большим разочарованием я окажусь, а потому прекратили. У меня с сестрой были замечательные отношения, но я не был уверен, что мог бы принять в семью ещё одного ребенка, хотя мне бы не помешал кто-то, кто принял бы удар в виде нравоучений отца на себя.

Когда мы переехали в Хантингтон, мне было пять, поэтому в первый класс я пошел здесь. Я никогда не интересовался причиной переезда, а от старого города не помнил даже названия, потому что воспоминания о детстве, как у каждого нормального ребенка, стерлись от поражений следующих дней моей никчемной жизни. Всё, что я знал позже, так это, что отношения с бабушкой у мамы остались натянутыми, хоть та иногда и чтила нас своим визитом. К ней мы не приезжали никогда, оставив тот город в прошлом, будто он был проклятым.

У матери не было высшего образования. Она с трудом закончила школу, когда вынуждена была перейти на домашнее обучение. Мама никогда не вспоминала своих школьных лет, и иногда я чувствовал, будто в этом была наша с Эллой вина. Мы забрали её молодость, бессовестно, но вместе с тем и неосознанно украли лучшие годы её жизни. Тем не менее, женщина никогда не сетовала на это, сохраняя живость духа и веселость натуры, что передались и моей сестре, оставив меня с молчаливой угрюмостью, в которую мама невольно погружалась, оставаясь наедине. Она любила нас и большее, что я мог ей дать, так это кротость и смирение — единственное, о чем мама просила меня, оставляя наедине с отцом. Она оставалась единственной причиной, почему я всё ещё не врезал ему, вопреки тому, что он был моим родителем и, исключительно по его словам, «желал всего самого лучшего».

Иногда я поражался тому, как она могла его терпеть. Казалось, будто для неё он был слишком скучным и пресным, чрезмерно болтливым и заносчивым. Тем не менее, однажды Элла заставила меня увидеть в их отношениях нечто большее, что заставило поверить в то, что женщина не просто терпела отца, а искренне любила, как и он её. Он показывал ей все свои сценарии не потому, чтобы лишний раз достать её, услышав неоправданную похвалу, а потому, что её мнение для него премного значило. Я видел сам, как они сидели на кухне оба — мама с ручкой в руках держала смятые бумаги, высказывая свои мысли, подтверждаемые убеждениями, а отец внимал каждое её слово, кивая послушно головой в ответ. Она приходила на каждое школьное представление не от того, что ей не было чем заняться, а потому что даже малейший его успех был успехом и для неё. Они работали, как слаженный механизм. Шли на уступки, говорили и сговаривались, обнимались и целовались, порой ссорились и обязательно мирились. Мама уважала отца, гораздо больше меня, а потому жалела нас обоих, каждый раз когда мы были близкими к словесной схватке, что чаще всего заканчивалась не в мою пользу.

С Эллой подобных проблем никогда не было. Она хоть и оставалась своевольной, но была в разы умнее меня, а потому всегда соглашалась с отцом, раз за разом нарушая каждое данное ему обещание. С ней у матери были гораздо более долгие и глубокие разговоры, нежели со мной. В конце концов, Элла была девочкой, а потому говорить у них было о чем.

До переезда в Хантигтон мама нигде не работала, занимаясь исключительно нами. Когда она осознала, что и я как-нибудь влился в социальную жизнь, исключительно благодаря Нэнси, женщина немало потрудилась, чтобы стать председателем городского комитета. Она не была большой фигурой в городе, но люди её любили. Мама умела организовывать различные празднества, учитывая пожелания каждого. Если у кого-то и появлялась новая идея насчет проведения ярмарки или благотворительного бега или даже фестиваля танцев, все дороги вели их к нашему дому, где Делайт Филлипс запишет в большой голубой блокнот с изображением котенка на обложке самое безумное пожелание.

И всё же график её был непостоянным, а потому угадать, когда мама будет дома, было невероятно сложно. Поэтому её отсутствие или присутствие никогда не удивляло и не вызывало вопросов.

— Как дела с группой? — спросила женщина, будто бы между прочем, стоило мне оказаться на кухне, где она колдовала над обедом. Грибной суп — любимое угощение Эллы, которого она сама готовит превратно, как и всё остальное. Я пришел всего лишь перекусить, сделав себе сэндвич. Вопрос был не из тех, на который я хотел бы отвечать, но я был рад, что об этом спрашивала мама, а потому ей я мог ответить хотя бы честно.