Чтение онлайн

Что касается администрации Клинтона, то она заявила, и это заявление было немедленно подхвачено рядом учёных и журналистов, что победа Путина на выборах была победой американских целей и российско-американских отношений.

Если так, то речь идёт о странным образом изменившихся целях и отношениях.

В 1999–2000 гг. в Москве почти никто не сомневался, что путинские «антизападные инсинуации» носили популистский характер и были одним из решающих факторов его прихода к власти{178}. Но и на деле сегодня мало что осталось, если осталось вообще, от российско-американской «дружбы и стратегического партнёрства», столь широко декларируемых в 90-е гг. И хотя Путин быстро составил расписание встреч на высшем уровне с западными лидерами, включая встречу с президентом Клинтоном в Москве в июне 2000 г., а Дума наконец ратифицировала договор ОСВ-2, подобные шаги были в порядке вещей и во время «холодной войны».

Более существенно то, что приход Путина к власти обнажил одну из ложных посылок американской политики. Российские «либеральные» ценности и их носители из числа политического бомонда, которых администрация США поддерживала на протяжении всех 90-х гг., продемонстрировали ей свою иную сущность. Будучи уверены (как и бизнесмены и даже часть интеллектуалов), что осуществилась «их мечта о русском Пиночете», «молодые радикал-реформаторы» — Анатолий Чубайс, Борис Немцов, Сергей Кириенко — с готовностью сплотились вокруг Путина и его чеченской войны{179}. Даже неизменные сторонники вынуждены были признать, что их герои самым противоестественным образом бросились «в объятия военного национализма… усилив политическое влияние армии и разведывательных структур»{180}.

Между тем, администрация Клинтона по-прежнему продолжает рисковать потерять в России если не душу Америки, то её репутацию наверняка. Признав Путина так поспешно и некритически, правительство США подкинуло российским оппозиционным демократам ещё один вопрос: «Чем Путин так полюбился американским лидерам?» (Эти чувства продолжались до сентября 2000 г., когда американцы окончательно убедились в том, что Путин «не Борис»). По мере того, как нарастал (во всяком случае, так казалось) энтузиазм американской администрации по поводу продолжения «демократического перехода» после Ельцина, ответ становился всё более очевидным: «Запад прельщает перспектива русского Пиночета, способного гарантировать права западных инвесторов в России»{181}.

Все эти факторы, лежащие в основе феномена Путина, от разграбления и обнищания страны до войны, требований «твёрдой руки» и антиамериканизма, были логическими, а не «противоестественными» последствиями «великого перехода». Таким образом, американский крестовый поход за изменение чужой цивилизации закончился катастрофой в посткоммунистической России и «холодным миром», или, что звучит ещё хуже, отношениями США с охваченной кризисом ядерной страной.

Соединённые Штаты отчаянно нуждаются в новой и фундаментально иной политике по отношению к посткоммунистической России. Вдохновлявшаяся миссионерскими идеалами политика 1990-х гг. не достигла ни одной из принципиальных целей. Став не только крупнейшим провалом со времён войны во Вьетнаме, она ещё и способствовала появлению, в итоге, новых, беспрецедентных угроз и опасностей. На пороге двадцать первого века Россия, американо-российские отношения и международная ядерная безопасность находятся в значительно худшем положении, чем десять лет назад.

Выработать новую политику будет непросто. Для этого потребуется пересмотр взглядов на посткоммунистическую Россию, а также президент, который захочет и сможет обеспечить этому процессу необходимую поддержку, начав с того, что скажет правду о том, как в действительности обстоит дело с Россией и американо-российскими отношениями. Существовавшие, но упущенные возможности делают значительно более трудным достижение значимых для США целей, чем это было в начале 90-х гг. Более того, легионы защитников провалившегося крестового похода в Россию в правительстве, в академическом мире и средствах массовой информации будут продолжать противиться каким-либо фундаментальным изменениям. Перед тем, как обратиться к сущности новой российской политики США, необходим обзор пагубных последствий прежней — в особенности той, которая проводилась в годы администрации Клинтона.

Принимая во внимание стремительность распада огромного советского государства в декабре 1991 г., преобладающим стремлением Америки должна была стать Россия, достаточно стабильная для того, чтобы контролировать и обслуживать свои оставшиеся от холодной войны гигантские арсеналы ядерного и другого оружия массового уничтожения. «Если положение в России дестабилизируется, — напомнило нам однажды одно из ведущих должностных лиц администрации Клинтона, — то цена этого для Соединённых Штатов окажется неизмеримо большей, чем всё, что мы можем представить себе в настоящий момент»{183}.

Когда в январе 1993 г. администрация Клинтона приступила к исполнению своих обязанностей, ей досталась в наследство историческая возможность предотвратить подобное развитие событий в посткоммунистической России. Разумеется, наилучшим методом была бы щедрая американская поддержка для укрепления и расширения демократии и, равным образом, для рыночных экономических реформ, начатых последним советским президентом Михаилом Горбачёвым, и провозглашённых новым российским президентом Борисом Ельциным. Белому Дому достался в наследство и шанс развить уникальные отношения сотрудничества между Россией и Америкой, которые начали складываться при Горбачёве и президентах Рейгане и Буше, превратить их в долговременное и, как неоднократно заверяла администрация, «стратегическое партнёрство и дружбу», что радикально уменьшило бы, если вообще не устранило, главные ядерные угрозы.

Вместо этого, действуя миссионерским и контрпродуктивным способом, который администрация Клинтона избрала для воплощения в жизнь этих исторических возможностей, она растратила их. По-прежнему обладая всеми средствами массового уничтожения, Россия, как известно читателю, вступила в XXI век в состоянии глубокой нестабильности — политической, экономической, социальной, военной и даже территориальной, а её отношения с США характеризуются всё большей враждебностью.

В любой стране существенным условием стабильности является достаточная степень общего экономического и социального благополучия. Несмотря на многообещающие, но в действительности, по-видимому, скромные цифры роста промышленного производства, который стал возможным в результате высоких мировых цен на добываемую в стране нефть, а также обесценения рубля и, следовательно, увеличения конкурентоспособности выпускаемых товаров, Россия в 2000 году оставалась в тисках тяжелейшего в своём роде, беспрецедентного в истории кризиса и гуманитарной катастрофы. Бегство капитала в этот период даже усилилось. Инфраструктура и другие компоненты, необходимые для минимально достойной жизни, находились в состоянии прогрессирующей дезинтеграции. Реальная зарплата в конце 2000 г. была на 20% ниже, чем в 1997 г. На Дальнем Востоке десятки тысяч людей, включая учителей и врачей, вообще не получали зарплаты, а их дома не отапливались. Смертность среди россиян (в основном преждевременная) в 2 раза превысила рождаемость. По мнению ведущих медиков, страна находилась «на грани демографической катастрофы».

Очевидная причина заключалась в том, что в 2000 г. большинство граждан России жило в нищете. Согласно официальной статистике, в бедности проживало около 40% россиян. Но на самом деле их доля достигала, по крайней мере, 50%. По сведениям же нескольких заслуживающих доверия московских газет, эта цифра возможно составляет от 85 до 90%. Учитывая противоречия в цифрах, резонным представляется допущение, что примерно от 75 до 80% населения России сейчас располагают доходами не превышающими, либо едва превышающими минимальный прожиточный минимум. Так, в ходе проводившегося общенационального обследования только 14% опрошенных заявили, что могут позволить себе необходимое лечение и медицинское обслуживание. Вне зависимости от точности конкретных цифр, газетная статья указывает на важную примету дня: «Народ нищает на глазах»{184}.