Чтение онлайн

Как может показаться на первый взгляд, процесс демократизации в посткоммунистической России сейчас находится в лучшем состоянии, чем её экономика и благосостояние народа; демократия выглядит даже упрочившейся. Многочисленные защитники этой поверхностной точки зрения говорят о том, что в декабре 1999 г. состоялись очередные парламентские выборы, а в марте 2000 г. — президентские, как это и предусмотрено Конституцией. В средствах массовой информации, добавляют они, широко представлены противоположные оценки и мнения, на общенациональных, региональных и местных выборах кандидаты соперничают за голоса избирателей, а гражданам предоставлена свобода собраний и организаций, а также свобода совершать заграничные поездки.

Однако, это далеко не вся правда. России сегодня присущи элементы демократии, но демократической системы у неё нет. В числе её необходимых, но отсутствующих элементов — Конституция, которая обеспечила бы разумное разделение и баланс властей; наличие реальных, если не считать коммунистов, общенациональных партий; обеспеченное верховенство конституционного, гражданского и уголовного права; серьёзное намерение правящих элит обуздать систематическую коррупцию на высшем уровне и другие должностные преступления, не говоря о наказании виновных; а также гарантии элементарных прав человека, которые в широких масштабах нарушаются повсюду: от московских улиц и российских тюрем до Чечни. (Российские правозащитники, ныне, по словам их лидера, «рассматриваются как главные внутренние враги страны»){185}.

Более того, как легко увидеть, существующие элементы демократии, большая часть которых является плодом правления не Ельцина, а Горбачёва, постоянно ограничиваются. Общенациональное телевидение и газеты, которые практически полностью контролируются Кремлём и немногими преследующими свои цели финансовыми олигархами, сейчас менее свободны и объективны, чем несколько лет назад, а центральные и региональные власти удваивают усилия по подавлению независимой журналистики. Политическая роль военных и сил безопасности сейчас больше, чем когда-либо после 1991 г. и проявляется, в том числе, в форме поддержанной Кремлём избирательной активности на региональном уровне. Местные начальники всё увеличивают свою власть над гражданами. Рабочих систематически лишают элементарных прав. Парламент менее независим, чем раньше, и всё ещё находится в тени исполнительной власти с её указами. Что же касается общенациональных выборов 1999 и 2000 гг., то они были менее честными, чем предшествовавшие, а их результаты, возможно, ещё более фальсифицированными{186}.

Повторим снова: регресс, проявившийся в этих авторитарных тенденциях, не означает ни превращения посткоммунистической России в полицейское государство, ни неизбежного развития событий по веймарскому образцу с соскальзыванием в новый тоталитаризм, как этого опасаются некоторые в Москве. (Один московский знакомый в отчаянии полагал, что единственный выбор на президентских выборах в марте 2000 г. был «между главой компартии и бывшим главой КГБ». И, конечно, коммунистический кандидат призывал своих избирателей голосовать «не за КГБ, а за КПСС»). Но это действительно позволяет понять, почему столь многие демократически настроенные русские — реально существующие, а не назначенные на эту роль правительством США — говорят теперь об «управляемой демократии», в которой «демократические учреждения существуют, но результатом их деятельности является лишь то, что нужно государству», а также о «демократии без альтернатив» и «псевдодемократии»{187}.

Наиболее важным продуктом управляемой политической системы, призванной исключить реальные альтернативы, стал, конечно же, «феномен Путина»: увенчавшийся успехом план ельцинского режима по передаче поста президента специально подобранному и до этого малоизвестному преемнику, что позволило сохранить власть и избежать риска уголовного преследования. Если даже в действительности режим и не причастен к взрывам домов в 1999 г. и другим событиям, которые повели к возобновлению Кремлём войны в Чечне, циничное использование граничащей с геноцидом военной кампании в качестве предвыборной стратегии не является показателем демократии и стабильности.

Не свидетельствует об этом и предшествующая политическая биография Путина, а также те шаги, которые были предприняты вслед за его инаугурацией в мае 2000 г. Два из них выглядели особенно зловеще. 11 мая «налоговая полиция», одетая в маски и снабженная средствами нападения, совершила налёт на финансовый офис единственной в стране относительно независимой телевизионной сети, а её собственник через месяц после этого был арестован на короткое время. Этот собственник — ведущий олигарх — был вовлечён в сомнительные финансовые сделки, а также при случае использовал телевизионную компанию в своих политических интересах. Но сам пугающий факт налёта, от которого холодом повеяло на читателей уже уменьшившегося числа независимых газет, заставил одного из редакторов заметить: «Лицо России в начале двадцать первого века — это лицо в чёрной маске».

Несколько дней спустя Путин объявил о далеко идущих мерах, призванных приструнить руководителей 89-ти составляющих страну административных территорий. Определённое укрепление федеральной власти на всей территории России было необходимо, хотя бы по причине коррупции и прочих злоупотреблений со стороны губернаторов, однако, план Путина слишком напоминал о прошлом. Предусматривалось создание семи федеральных округов, стоящих над территориями и возглавляемых назначенными Путиным личными и полномочными представителями президента, причём пять из этих вице-королей — генералы армии и сил безопасности. Губернаторы тем самым лишались полагающихся им по должности мест в верхней палате парламента, а, возможно, и электоральной автономии. Все эти действия Путина грозили воскресить традиции царского и советского прошлого, когда обширные российские провинции управлялись прямо из Кремля. При этом он, возможно, в значительной степени рассчитывает на помощь ветеранов госбезопасности.

За восхождением Путина к власти стоят не только прокремлёвские олигархи и органы безопасности, которые после 1991 г. усердно работали над тем, чтобы в «патриотическом» свете представить свою роль в российской истории и которые, возможно, предрасположены к «использованию тоталитарной силы»{188}. О многом позволяют судить и те угрожающие изменения, которые произошли в политических настроениях в России. Как мы видели, на протяжении нескольких лет поддерживаемые США российские либералы «мечтали об… энергичном Пиночете», который смог бы внедрить и защитить то, что они называли экономическими реформами. Активизировав свои поиски на закате президентства Ельцина, они нашли, как им верилось, такого Пиночета в Путине.

Как реакция на глубокую травму, испытанную в 90-е гг., настроения масс также изменились в пользу «сильной руки», хотя в народных «мечтах» такой правитель должен восстановить в стране не только порядок, но и «справедливость»{189}. Даже один из главных американских вдохновителей крестового похода в Россию в конечном итоге признал, что следствием его «стал отрицательный смысл, связываемый с понятиями демократии, реформы, свободного рынка и даже свободы как таковой» в посткоммунистической России{190}.

Антидемократические настроения масс не стоит преувеличивать, однако сам факт изменений налицо. В 2000 г. значительное большинство опрошенных россиян ставило «порядок» выше демократической практики и испытывало больше доверия к армии и политической полиции, чем к выборным институтам. Ещё раньше почти половина опрошенных полагала, что если бы Сталин был одним из кандидатов, то одержал бы победу на предстоявших президентских выборах. Неудивительно, что режим Путина также — впервые с догорбачёвских времён — ухватился за возможность укрепить официальную репутацию генералиссимуса, когда в мае 2000 г. отмечалась 55-я годовщина победы Советского Союза во Второй мировой войне. (Незадолго до того Путин и другие руководители, собравшись в Кремле, подняли бокалы за этого деспота и убийцу в связи с пришедшимся кстати 120-м днем его рождения, а, возможно, и в связи с безжалостной массовой депортацией Сталиным чеченского народа в 1944 г.){191}.

В этих устремлениях отразилось то, что русские традиционно и со страхом именуют смутой, которая не раз случалась в их истории. Хотя слово и переводится на английский язык в смягченной форме как «время трудностей», его действительный исторический смысл заключается в коллапсе центральной государственной власти, за чем следуют хаос, насилие и повсеместная нищета, как это и было во время русской революции и гражданской войны 1917–1921 гг. Как полагают многие русские, посткоммунистическое «переходное» время погрузило страну в новую смуту, которая по определению является прямой противоположностью политической, экономической и социальной стабильности{192}. Если так, то это первая смута, которая происходит в ядерной России.