Чтение онлайн

Защитники политики американской поддержки ельцинских «реформ» и сейчас настаивают, что эти прискорбные итоги — всего лишь «ухабистый» участок на пути перемен и что в посткоммунистической России Америка сделала правильный исторический выбор{193}. Но большинство россиян так не думает. Когда в декабре 1999 г. Ельцин ушёл в отставку, то всего от 10 до 15% опрошенных увидело в его правлении хоть какие-то положительные стороны. При этом, сравнивая с его обычным, не доходящим до 10% рейтингом, даже эту цифру следует считать завышенной, что объясняется сентиментальной обстановкой его прощального новогоднего обращения. Почти половина опрошенных полагала, что его правление было абсолютной «катастрофой»{194}.

Историки также не склонны позитивно оценивать правление Ельцина, а, тем самым, и политический курс США. Если считать журналистику первым, черновым наброском истории, то показательно мнение редакционной статьи в прокапиталистической, принадлежащей западному собственнику московской газете: «Все говорят, что время Ельцина было временем реформ. Но фактом является то, что нет ни одной важной реформы, которая не была бы начата Горбачёвым и, по крайней мере, не потускнела бы, либо не была бы при Ельцине повёрнута вспять». По этой и другим причинам Россия, как полагает редакция, заслуживает «извинений со стороны Америки»{195}.

Ряд широко известных и уважаемых учёных — и все они, как ни удивительно, антикоммунисты — пришёл к сходным выводам. Принадлежащий к старшему поколению англо-американский учёный-политолог характеризует годы Ельцина как эру не реформ, а «контрреформ» и «упущенных возможностей». Такого же мнения придерживаются и многие российские учёные, в их числе известный российский политолог и видный историк-диссидент советской эпохи. Показательно и мнение учёного, который возглавляет русские программы в одном из вашингтонских фондов и почти на всём протяжении 90-х гг. с энтузиазмом поддерживал Ельцина, а ныне признаёт, что его правление было «грандиозным провалом»{196}.

Неясно даже, состоялись ли в действительности и сохранятся ли в последующем какие-либо из прославляемых американскими сторонниками Ельцина его достижений. Ещё один русский учёный полагает, что в результате политических событий 1999–2000 гг., «множество так называемых демократических достижений будет утрачено»{197}. Как мы видели, некоторые из продемократически настроенных русских считают, что уже потерпели поражение.

Что касается посткоммунистического «переходного периода в экономике», то значительная часть реформ была ничем иным как «потёмкинской деревней», сметённой финансовым коллапсом августа-сентября 1999 г. Другие реформы, такие как приватизация основных отраслей промышленности, почти наверняка в той или иной степени подвергнутся пересмотру, хотя бы потому, что проводились неправомерно, по декрету исполнительной власти, а ещё потому, что, как это случалось в XX веке с наследием каждого ушедшего российского лидера, определённая деельцинизация в разных формах уже началась{198}. К тому же, у ельцинской экономической системы мало шансов сохраниться в будущем из-за её чудовищной несправедливости и непроизводительности; в результате её не ценит почти никто из русских, за исключением олигархов и их клиентов. Большинство относится к ней как к клептократии, или, как выразился отставной специалист американского ЦРУ, «капитализму для своих»{199}.

Поскольку все остальные аргументы терпят крах, основополагающее значение приобретают доводы, согласно которым поддержка Ельцина и в целом политика США в России позволили избежать прихода к власти коммунистов и тем самым предотвратить автоматическое восстановление Советского Союза. Но это тоже фальшивое «достижение»{200}. После 1991 г. у коммунистической партии не было шансов вернуться в Кремль, если, конечно, не считать захвата власти силой.

В действительности именно поддерживаемая США экономическая политика Ельцина сделала коммунистическую партию более влиятельной, чем она была бы в противном случае. В целом вследствие этой жестокой и безжалостной политики коммунисты получали всё больше голосов на каждых последующих парламентских выборах, начиная с 12,4% в 1993 г. и кончая почти 25% в 1999 г. Это указывает на расширение сочувствующей им аудитории, уже не ограничивающейся пожилыми людьми, а также на то, что этот электорат ещё не скоро «вымрет». (В октябре 2000 г. компартия пользовалась поддержкой 37% опрошенных россиян, а «путинская» партия — всего 21%). И именно возвышение Путина стало прямым продолжением ельцинизма. Именно он в январе 2000 г. заключил альянс с коммунистической партией в парламенте и предоставил ей больше потенциального влияния на принятие решений в Кремле, чем когда-либо после 1989–1990 гг., когда диктатура коммунистов была демонтирована Горбачёвым. К этому обвинению можно прибавить мнение одного из проелыдински настроенных западных журналистов, заметившего, что Ельцин оказался «даже хуже, чем коммунисты, с которыми мы помогли ему справиться»{201}.

В завершение этого мрачного перечня неудач американского крестового похода следует отметить, что ни одна из значимых и крупных целей, которые американская сторона преследовала в отношениях с Россией, не была реализована в период после 1993 г., — всё лишь с обратным знаком. Нет стратегического «партнёрства»: в 2000 г. в Кремле вычеркнули это слово из пересмотренной доктрины национальной безопасности{202}. Вместо этого мы имеем сейчас наихудшие отношения с момента окончания «холодной войны» в конце 80-х гг. Нет интеграции России в западный мир — напротив, как видится многим в Москве, НАТО создаёт новую разновидность «железного занавеса», а Соединённые Штаты, вовлекая всё новые страны, ведут дело к военной, дипломатической и экономической изоляции России. Настоящих же союзников надо теперь искать на Востоке.

Хуже того: понизился уровень международной безопасности, как мы увидим, намного выше стала ядерная угроза. Политика США и экономический коллапс в России спровоцировали Москву для защиты своей национальной безопасности более, чем когда-либо полагаться на ядерные арсеналы, которые охраняются менее надежно, чем прежде. В 2000 г. правительство Путина даже расширило перечень обстоятельств, при которых оно прибегнет к ядерному оружию{203}.

Между тем у Вашингтона сейчас меньше реального влияния и потому меньше возможностей для подлинного сотрудничества с Москвой по ключевым вопросам безопасности, чем во время некоторых, характеризовавшихся разрядкой фаз холодной войны. (В июне 1999 г. в приштинском аэропорту солдаты России и НАТО были ближе, чем когда-либо, к тому, чтобы открыть друг по другу стрельбу, — ближе к «Третьей мировой войне», как выразился один английский офицер){204}. Любые развёрнутые соглашения об ограничении ядерных и иных вооружений блокируются теперь уверенностью Москвы в том, что Вашингтон вскоре в одностороннем порядке аннулирует Договор об ограничении систем противоракетной обороны 1972 г. и развернёт запрещенные этим договором системы.

Высказываемые с обеих сторон предсказания новой холодной войны могут быть неверны, но отношения Америки и посткоммунистической России всё определённей можно именовать «холодным миром». Это зафиксировано в принятых в Москве в 2000 г. новой доктрине национальной безопасности и военной доктрине: впервые за многие годы Запад рассматривается в качестве источника угрозы, а Соединённые Штаты — в качестве потенциального противника. С российской стороны в основу «холодного мира» легли беспрецедентные и уже упоминавшиеся выше антиамериканские настроения как элиты, так и простых граждан{205}.

Широкое распространение антиамериканских настроений в посткоммунистической России не является наследием холодной войны. Несмотря на ритуальные заклинания советской пропаганды, их, в сущности, не было в те годы. Они прямо связаны с реакцией на политику, проводимую США с начала 90-х гг.{206}. Старт был дан вмешательством Вашингтона в процесс выработки Кремлем экономических решений и проведение «шоковой терапии», которая принесла столь жестокие страдания. Антиамериканские настроения стали углубляться, когда вместо несбывшихся американских обещаний больших иностранных инвестиций бремя российского внешнего долга выросло настолько, что государство перестало платить пенсии и зарплату, чтобы выполнить предъявляемые Западом требования к бюджету. Распространяясь всё дальше, эти настроения усилились после расширения в 1998 г. НАТО на Восток, в чём справедливо увидели нарушение ранее данных американцами обещаний, а после того, как, действуя под началом США, НАТО приступила в 1999 г. к бомбардировкам Югославии, стали практически повсеместными и невиданно ожесточенными.

К тому времени антиамериканские настроения стали столь популярными, а «антизападные чувства так широко распространились», что в своей предвыборной стратегии их в той или иной степени использовали почти все российские политические партии и даже столь поощряемые администрацией Клинтона «либералы». Напуганные и оттеснённые волной национализма, Чубайс и другие «молодые радикальные реформаторы» не только поддержали жестокую путинскую войну в Чечне, но поставили на «ту же антизападную, антиамериканскую карту», которая помогла Путину прийти к власти{207}. С Россией у Соединённых Штатов всё ещё связаны ключевые интересы национальной безопасности, но у них там больше нет сколько-нибудь влиятельных политических друзей. Эти изменения оттеняются той формальной холодностью, с какой Путин приветствовал Клинтона на встрече в верхах в июне 2000 г. и которая так отличалась от атмосферы встреч американского президента с Ельциным.

Короче, в посткоммунистической России администрация Клинтона совершила историческую ошибку. За это большинство историков осудит её весьма сурово, что некоторые из нас уже и делают. В счёт ей должны быть поставлены не только те возможности, которые были попросту упущены, но и политически безрассудное и даже аморальное политическое поведение, которое способствовало утверждению в сегодняшней России системы, напоминающей «чудище Франкенштейна»{208}. В результате «переходного периода» 90-х гг. пробудились дремлющие демоны национальной истории; терзая её политическую жизнь и представляя опасность для всех нас, они грозят стать ещё одним «проклятым вопросом» предстоящих десятилетий.