Чтение онлайн

Ленин и Зиновьев отвергли подозрения. На заявление Трояновского и Розмирович они официально ответили, что берут на себя полную ответственность за Малиновского [378] .

Своего рода якорем спасения для него невольно стал работавший в «Правде» Мирон Черномазое. Приехав в Петербург из Парижа в апреле 1913 г., Черномазое вскоре занял место ночного (выпускающего) редактора газеты. Рекомендовавший его Л.Б.Каменев вначале предполагал, что он работает, «как вол», и все им довольны [379] , на самом же деле работа Черномазова все чаще вызывала нарекания. Оказалось, что прав был С.Г.Шаумян, потребовавший, когда ему предложили возглавить редакцию, прежде всего удалить из нее Черномазова, хорошо известного ему по Баку (на что шестерка депутатов-большевиков не согласилась). Черномазов не желал считаться с мнением других членов редакционной коллегии и единолично проталкивал в печать хлесткие материалы, ставившие газету под удар, вопреки напоминаниям Ленина о необходимости соблюдать «цензурность». Настроение против него все более накалялось [380] .

Видимо, все это и учел Малиновский. Возникшие у Розмирович подозрения он повернул в другую сторону — против антипатичного всем Черномазова, который, между прочим, сам рассказывал после своего ареста летом 1913 г., как ему предлагали в охранке стать осведомителем, а в доказательство того, что и без него «все знают», указали на нелегальное пребывание жены Трояновского «Галины» в Петербурге и предстоящую ее поездку в Киев [381] .

В результате маневра Малиновского Петровский и Розмирович отказались от сомнений на его счет. Некоторое время, по словам Розмирович, она доверяла ему вполне [382] . Это подтверждают ее письма из Петербурга в Краков, относящиеся к январю — началу февраля 1914 г., когда Малиновский находился за границей: «Жаль, что нет Кости, надо бы сейчас же приняться за реформы» (в «Правде»); «Прежде всего тормозит работу отсутствие Кости»; «Я до приезда Романа не хочу поднимать этот вопрос…» (о Черномазове); «А где же наш приятель? Почему он до сих пор не с нами?» [383] . Показателем полного доверия можно считать и тот факт, что, работая согласно решению Поронинского совещания секретарем большевистской шестерки и Русского бюро ЦК, Розмирович с января 1914 г. снимала комнату в квартире Малиновских (с согласия Стефы, так как сам Малиновский еще не вернулся тогда из-за границы).

В начале февраля, не дождавшись возвращения «Кости», Розмирович вместе с депутатами отстранила Черномазова от редакторской и литературной работы в «Правде» [384] . Зиновьев предлагал оставить его на хозяйственной работе, но только в том случае, «если новые данные не делают его и здесь невозможным» [385] . В письменном объяснении, которое от него затребовали, Черномазов обиженно заявил, что уходит из партии, и этим лишь убедил всех в основательности подозрений [386] . Когда позднее Ленин писал, что Черномазов «почти сознался в неблаговидном полицейском деле», он ссылался на информацию Каменева и Малиновского [387] .

Еше одним проявлением «бдительности» Малиновского явился такой факт: на Поронинское совещание не допустили петербургского делегата рабочего Н.В.Заему, его заподозрили в провокации в связи с провалом Колпинской типографии ПК РСДРП в августе 1913 г., причем инспирировали это дело и Черномазов и Малиновский [388] .

Тем не менее во время совещания Малиновский изображал несправедливо обиженного (было решено передать часть его функций в «Правде» другим депутатам, прежде всего, обязанности казначея). О совещании Н.К.Крупская писала: «…Сутолока была отчаянная. В общем совещанием мы довольны, хотя публика нервничала чересчур, особенно Костя, который издергался весь» [389] . В воспоминаниях она расшифровала это место: «…Малиновский нервничал вовсю, по ночам напивался пьяным, говорил, что к нему относятся с недоверием. Я помню, как возмущались его поведением московские выборщики Балашов и Новожилов». Далее идет фраза, видимо, из области домысливания: «Почувствовали они какую-то фальшь, комедию во всех этих объяснениях Малиновского» [390] . Объяснений — в прямом смысле этого слова — как раз и не последовало, а истерика Малиновского другим делегатам совещания была не внове.

По существу дела московские выборщики могли подтвердить (и подтвердили) все, что говорил Малиновский о партийной работе в Москве и Московской губернии: она развивалась успешно, большевистское влияние неоспоримо росло, «Правда» и «Наш путь» распространялись все шире, а «Луч» — наоборот и т. д. — все это не могло не ставиться в заслугу Малиновскому, его энергии и уменью направить усилия выборщиков и уполномоченных в своем избирательном округе. Ленин тщательно записывал данные из выступлений московских делегатов [391] .

Ф.А. Балашов и Я.Т.Новожилов вернулись с Поронинского совещания доверенными лицами ЦК, но уже в конце 1913 г. — начале 1914 г. их арестовали; вскоре арестовали и других московских выборщиков и многих связанных с ними рабочих-активи-стов: одним ударом охранка разорвала с таким трудом налаженные связи [392] . «… у нас здесь половина Москвы», — писали в конце 1913 г. из Нарыма [393] .

Зато, несомненно, укрепил положение Малиновского раскол думской фракции. 15 ноября 1913 г. Малиновский подал в президиум Думы заявление от имени шести депутатов-большевиков о выделении их в самостоятельную фракцию. Председателем новой фракции депутаты избрали Малиновского.

Еще в начале деятельности IV Думы Ленину стало ясно, что депутаты-меньшевики будут активно пользоваться своим количественным перевесом в один голос. Решения о тактике большевиков в связи с этим принимались па Краковском и Поронинском совещаниях, неоднократно писал об этом Ленин. Малиновский следовал здесь партийным решениям и, поскольку имел соответствующие инструкции Белецкого, никаких колебаний не испытывал — в отличие от некоторых других депутатов-большевиков, которые поначалу думали, что «ликвидаторство изживается, и ликвидаторы возвращаются к старому меньшевизму» (так объяснял свою позицию Г.И.Петровский) [394] . Когда в декабре 1912 г. меньшевики поставили вопрос об объединении двух легальных рабочих газет и предложили, чтобы уже теперь все рабочие депутаты сотрудничали и в «Правде», и в «Луче», не приняли это предложение только Малиновский и Муранов; другие депутаты-большевики согласились. От участия в «Луче» они отказались лишь 30 января 1913 г., после Краковского совещания.

Впоследствии Чхеидзе утверждал, что Малиновский выискивал любой повод, чтобы обострить отношения внутри фракции [395] . Возможно, доля истины здесь есть и немалая. Но бесспорно и то, что «раскольническую» роль Малиновского меньшевики преувеличивали.

Претензии большевиков, усиленно подогреваемые Лениным, сводились к требованию равноправия, так как шестеро депутатов представляют большую часть рабочих, принимавших участие в выборах. Меньшевики возражали: нельзя исходить из недемократической избирательной системы, каждый член думской фракции защищает интересы рабочего класса. Большевики заявляли, что их постоянно ущемляют: в течение первой сессии они получили возможность выступить 39 раз, а меньшевики — 95; большевики были представлены в 9 думских комиссиях, меньшевики в 20; из комиссий, где было по одному социал-демократу, большевики входили в б, а меньшевики в 16. Только двое большевиков участвовало в двух комиссиях одновременно, тогда как Чхенкели — в шести, Скобелев — в пяти, Маньков — в четырех, Чхеидзе — в трех [396] . Но для такой работы были более подготовлены депутаты-интеллигенты, а они имелись только среди меньшевиков. К тому же большевик Самойлов часто отсутствовал по болезни.

Раскол между большевиками и меньшевиками есть в сущности течение «противуинтеллигентское», оно отражает скептическое отношение народа к интеллигенции, говорил член кадетского ЦК Л.М.Колюбакин, подметивший тенденцию, проходящую через всю историю большевизма [397] . А меньшевикам превращение малочисленной думской фракции в две микроскопические представлялось тактикой «левее здравого смысла».

Так или иначе, но намеченный ленинским сценарием разрыв произошел. Исчез последний заметный остров социал-демократического единства. Реакция на это была неоднозначной, многие рабочие не знали, как отнестись к очередному расколу. Шестерка все же получила поддержку большинства партийных организаций и более, чем двух третей (69 %) всех, кто подписал резолюции, в которых выражалось отношение к отделению большевиков (в Петербурге — 74 %) [398] . Иначе обстояло дело в эмигрантских колониях. С желанием Ленина воздействовать в большевистском духе на заграничные организации была связана поездка Малиновского во время рождественских думских каникул в Западную Европу. Эта поездка позволила бы политическим эмигрантам судить о лидере большевистской фракции уже не понаслышке.

6(19) января 1914 г. он приехал вместе с Лениным в Париж — центр русской политической эмиграции и на следующий день выступил перед большой аудиторией — 400–600 человек — с докладом о работе думской фракции. Доклад продолжался два часа и произвел сильное впечатление. Эсер А. Воронов писал, что «давно не слышал такой содержательной, дышащей жизнью и верой речи». Малиновского он воспринял как живую иллюстрацию к публиковавшимся тогда в русских журналах очеркам публициста Л.М.Клейнборта о «рабочей интеллигенции» [399] . Докладчик рассказывал с множеством подробностей, как проходили выборы в IV Государственную думу, описал первое свое выступление в Думе («и у меня тряслись поджилки», — признался он), особо остановился на тесных отношениях рабочих депутатов со своими избирателями, избегая, однако, прямых упоминаний о партии, революции и т. п. — такое условие поставил перед ним Ленин, опасавшийся, что чрезмерная откровенность повредит Малиновскому, когда он вернется в Россию, так как на собрании не могли не присутствовать агенты охранки. Доклад, по мнению Ленина, был очень удачный [400] . «Правда» сообщила, что Малиновского слушали «с затаенным дыханием», он кончил доклад под бурные аплодисменты.

В этой информации не все точно: в действительности многие из собравшихся были настроены против ленинцев; Малиновского, несмотря на все его красноречие, прерывали. Выступившие в прениях А.В.Луначарский, Г.А.Алексинский, Павлович (М.Л.Вельтман) обвинили его в расколе фракции и в стремлении делить рабочих «на овец и козлищ»; для раскола, утверждал Алексинский, не было никаких серьезных оснований, что вполне доказано только что произнесенной речью Малиновского. Слушая их выступления из-за кулис, Малиновский плакал навзрыд, но в заключительном слове, вытирая глаза, подтвердил большевистскую позицию, заявив, что депутаты-большевики выполняли свой долг пе-1>ед рабочим классом, и большинство «сознательных рабочих» эту позицию одобрило [401] .