Чтение онлайн

Выступил Малиновский и на собрании Парижской большевистской группы, а затем — также в присутствии Ленина — на IV съезде Социал-демократии Латышского края в Брюсселе по 2-му пункту повестки дня «Русские дела и думская фракция» [402] .

И еще одно далеко не ординарное поручение Ленина «выполнил» Малиновский в Париже: посетил знаменитого разоблачителя провокаторов В.Л.Бурцева. Само это поручение явилось знаком исключительного доверия, так как незадолго до поездки в Париж Ленин получил из Вены от Бухарина тревожное письмо с длинным перечнем слухов, касавшихся Малиновского. Речь шла о старых подозрениях 1910–1911 гг., но серьезность положения заключалась, по мнению Бухарина, «в страшной распространенности слухов» — о чем он впервые узнал из беседы с Шером 12 декабря 1913 г. — в то время как сам Малиновский, несомненно, зная, что его подозревают, не потребовал хотя бы негласного расследования [403] . Усилившиеся сомнения Бухарина не заставили Ленина изменить свои планы. Не произвела на него впечатления и информация газеты «Речь» о странном разгроме квартиры Малиновского, что Шер в том же разговоре с Бухариным квалифицировал как «товарищеский обыск» (в чем он ошибся: это была московская квартира, нанятая на имя Малиновского для редакции «Нашего пути» и московского отделения «Правды»; Малиновский там не жил и своих личных вещей и бумаг не держал) [404] .

Парижская встреча Малиновского с Бурцевым явилась продолжением прежних контактов с ним большевиков. Еще в 1909 г. приехавшие в Париж из Петербурга И.П.Гольденберг и А.П.Голубков советовались с Бурцевым по поводу подозрений против секретаря Петербургского комитета РСДРП Ю.О.Серовой [405] . Сразу после Пражской конференции ленинский ЦК постановил создать комиссию из трех лиц для расследования дел о провокации в рядах РСДРП. С этой целью также было решено прибегнуть к помощи Бурцева [406] . В первую очередь имелось в виду разобраться в подозрениях насчет старого члена парижской группы большевиков Якова Житомирского, — они появились в 1910 г., назвал его как возможного провокатора приехавший за границу бывший чиновник департамента полиции Л.П.Меньшиков. По-видимому, предполагалось снова поднять вопрос и о приятеле Житомирского, бывшем члене ЦК РСДРП и Большевистского центра Викторе Таратуте, заподозренном еще в 1908 г., но в 1910 г. оправданном межфракционным судом.

18 апреля 1912 г. Ленин направил Бурцеву письмо, удостоверявшее, что по соглашению с ним ЦК сформировал комиссию в составе Бурцева, Николая Васильевича (Н.И.Сапожкова-Кузнецова) и Юрия (А.А.Бекзадяна) [407] . Все они жили, как и Бурцев, на положении эмигрантов в Париже. Но когда Бурцев обратился от имени этой комиссии к действовавшей там же аналогичной комиссии, состоявшей из меньшевиков, впередовцев и примиренцев, с просьбой выдать ему материалы и документы по делу «о центральной провокации в РСДРП», меньшевики ответили отказом. Отказ мотивировался тем, что название Центрального Комитета присвоено «ленинской группой», которая не пользуется доверием «огромного большинства партии». Уполномоченным-большевикам предлагалось войти в состав существующей уже комиссии с тем, чтобы она стала общепартийной, на что большевики не пошли [408] .

Нежелание действовать совместно с меньшевиками даже в борьбе с провокацией вписывалось в логику реализации решений Пражской конференции. В литературе можно встретить утверждения, будто тем самым облегчалось пресечение действий полицейской агентуры [409] . Факты этого не подтверждают. С другой стороны, обращение к Бурцеву говорит о том, что ленинский ЦК не намеревался пренебрегать опытом, которым располагали по крайней мере силы, считавшиеся нейтральными. Опыт и информированность Бурцева в этой области были уникальными, с 1906 г. по 1914 г. он сумел разоблачить несколько десятков провокаторов, а разоблачение Азефа снискало ему непререкаемый авторитет [410] . Но Бурцев, видимо, не понял причин взаимной нетерпимости большевиков и меньшевиков, и реальное сотрудничество тогда не получилось.

Теперь, в начале 1914 г., была предпринята вторая попытка. Перед этим Бурцев присутствовал на том собрании, где «знаменосец чистого большевизма» выступал с докладом. О неожиданном визите Малиновского Бурцев впоследствии дважды давал показания Чрезвычайной следственной комиссии (1 апреля и 1 июня 1917 г.) — многословные и несколько путанные. Сходится лишь то, что Малиновский явился с письмом от Ленина, в котором Ленин рекомендовал его как члена ЦК, и что главным предметом разговора были подозрения, касавшиеся опять-таки Житомирского.

В первый раз Бурцев показал, что, начав «интимную» беседу издалека, в ходе ее он по собственной инициативе назвал имя Житомирского, и Малиновский «этим заинтересовался». Из показаний, данных второй раз, явствует, что в письме Ленина было прямо сказано, что Малиновский интересуется делом Житомирского. В первый раз Бурцев говорил о комиссии из двух эсдеков во главе с ним — Бурцевым, безотносительно к визиту Малиновского, из чего можно понять, что имелась в виду комиссия 1912 г. Однако в июне 1917 г. Бурцев утверждал, что о постановлении ленинского ЦК назначить Бурцева председателем комиссии по расследованию деятельности Житомирского говорилось в том письме Ленина, с которым приехал Малиновский, и, следовательно, речь шла о новой комиссии.

Впрочем, Малиновского интересовали, помимо Житомирского, вообще сведения о провокаторах, и состояние его во время разговора было «тревожное». Когда Бурцев выразил сожаление по поводу того, что члены Государственной думы не борются с провокацией, Малиновский, спохватившись, «возразил, что это такая гадость, что не хочется даже к ней прикасаться». Правда, он мог бы при желании записать в свой актив речь 30 октября 1913 г. в защиту спешности запроса о провокации, приведшей к аресту социал-демократических депутатов II Государственной думы, — эта речь еще выше подняла его авторитет среди рабочих.

Бурцев указал Малиновскому на двух чиновников департамента полиции, с которыми можно установить связь на предмет получения доказательств провокаторства Житомирского. Договорились, что через месяц Малиновский сообщит о результатах, и тогда Бурцев будет давать новые сведения. Малиновский ничего в назначенный срок не сообщил и только в марте послал письмо, в котором объяснил, что ему было некогда съездить для наведения нужных справок [411] . Как отчитался он перед ЦК, неизвестно. По другим данным, полученным Б.И. Николаевским уже в 30-е гг. от Бурцева, он назвал Малиновскому чиновника московской охранки Сыркина, и в результате Сыркин был уволен и сослан в Сибирь [412] . Наконец, есть еще показания Малиновского на суде в 1918 г.; Бурцев будто бы предложил ему повидаться с каким-то провокатором (который «выдавал так же, как я, других» и «сделал больше»), но его удержало «чувство отвращения» [413] . Это очень похоже на Малиновского — и на суде ему во что бы то ни стало хотелось морально отделить себя от прочих провокаторов, — но потому это свидетельство и сомнительно, тем более, что фамилию провокатора Малиновский не назвал.

Чем выше поднималась волна рабочего движения, тем чаще арестовывались большевики, и оставшиеся на свободе снова и снова строили догадки, кто из них может быть тайным агентом охранки. 18 февраля полиция арестовала членов редакции правдистского журнала «Работница», собравшихся накануне выхода 1-го номера у секретаря редакции П.Ф.Куделли. Среди арестованных была и Розмирович. Одновременно в комнате Розмирович провели обыск под руководством переведенного в Петербург бывшего опекуна Малиновского ротмистра Иванова. Конечно, ни Малиновского, ни его жены в этот момент в квартире не оказалось, и охранка получила в свое распоряжение все необходимые ей улики [414] .

За два дня до этого Розмирович направила в Краков очередное письмо. Она писала, что в Петербурге идут усиленные толки о провокации, о ней говорят все освобожденные из тюрем, а К., то есть М.И. Калинин, категорически отказался войти в Русскую коллегию ЦК, мотивируя это «наличностью провокации на верхах»: его товарищу И.Г.Правдину, арестованному в декабре, сообщили на допросе «об одной такой вещи, о которой знали здесь только два лица: Костя и Марк (Г.И.Петровский], следовательно, делает он (Калинин] заключение, провокатор за границей». Прав-дину, поясняла Розмирович, было сказано в охранке, что во время осеннего (Поронинского) совещания его кооптировали в ЦК, о чем не знала и она сама [415] . Таким образом, никого из депутатов, в том числе и Малиновского, Калинин не подозревал.

Дополнительные сведения об этом эпизоде содержатся в неопубликованных (что не случайно) воспоминаниях М.И.Калинина (1924 г.). История с Правдиным обсуждалась на узком собрании, в котором участвовали Калинин, Малиновский, Петровский, Правдин и Медведев; эта история «проливала некоторый свет, что среди нас, где-то очень близко есть провокатор. Петровский говорил: или я или Малиновский провокатор — больше некому» [416] . О своем собственном тогдашнем подозрении («провокатор за границей») Калинин здесь умолчал, так как в таком случае речь могла идти только о Ленине или Зиновьеве. Но в 1914 г. он склонен был подозревать скорее их, чем Малиновского. В июле, в Поронине, повторно рассказывая об этом членам Заграничного бюро ЦК, Розмирович передавала слова будущего всероссийского старосты еще определеннее, чем в письме: «Я, — говорит Калинин, допускаю, что один из заграничных членов ЦК, может быть, Ленин — провокатор», а «к Малиновскому у него было полное доверие» [417] . Фразу Петровского Калинин в 1924 г. явно сочинил: ни в одном документе 1914 г. ее нет.