Чтение онлайн

В том же письме Розмирович говорилось, что «Русская коллегия решила вести следствие по этому делу, допросить ряд лиц». Сама она подозрений в отношении кого-либо не высказывала, но сообщала, что Малиновский в связи с толками о провокации снова поставил вопрос о Черномазове, ссылаясь и на заявление правдиста М.С.Ольминского: «Черномазов либо провокатор, либо дурак».

Во время партийного следствия в Поронине Розмирович говорила, что никто, кроме Конкордии Самойловой, знавшей Черномазова еще до «Правды», его не защищал, однако настойчивость Малиновского показалась ей подозрительной, и с этого момента отношения с ним у нее начали ухудшаться. Тем не менее она тоже торопила выяснение дела Черномазова; кроме Розмирович, заниматься этим было поручено Петровскому и Малиновскому. Перед отъездом 27 апреля 1914 г. в Киев, куда ее административно выслали из Петербурга, она встретилась с Малиновским, и отношение к нему опять стало «вполне хорошим» [418] .

Неизвестно, воплотилось ли после ареста Розмирович намерение Русского бюро начать следствие в какие-то конкретные действия или же депутаты ограничились тем, что постарались «удесятерить» конспирацию в своей нелегальной работе, как того неоднократно требовал от них ЦК РСДРП [419] . Сам Малиновский делал вид, что соблюдает эти требования неукоснительно. Студент Николай Мальцев, работавший в московской социал-демократической студенческой организации, вспоминал в советское время, как Малиновский при передаче ему литературы и директив центра обставлял свидания «невероятной комедией конспирации» [420] (разумеется, тогда они не казались ему комедией; познакомившись с Малиновским, Мальцев писал, что «конечно, в восторге от него» [421] ). После ареста Розмирович Малиновский сумел снова отвлечь от себя внимание. По-видимому, именно он возбудил подозрения в отношении заменившего ее в должности секретаря фракции Э.И.Квиринга, ввиду чего ЦК предложил депутатам обсуждать в присутствии нового секретаря только думские дела.

Решениями ЦК, принятыми 2(15) —4(17) апреля 1914 г., предусматривалось начало или продолжение расследования подозрений и слухов, касавшихся Н.В.Заемы, Г.М.Шкапина и Б.Г.Данского. Во всех трех случаях Малиновский назывался или подразумевался в качестве участника расследования. Больше того, подчеркивалось, что из членов фракции только Петровский и Малиновский как члены ЦК должны ведать партийными делами «исключительной серьезности» (вроде организации побегов, денежных дел и т. п.). Им поручалось вести переговоры с капиталистами Коноваловым, Морозовым и Рябушинским: срочно нужны были деньги для подготовки и проведения намеченного на август 1914 г. партийного съезда [422] . Такие поручения Малиновский и Петровский выполняли и раньше, обращаясь в разное время к М.Ф.Андреевой, к золотопромышленнику Конюхову, к П.Н.Мостовенко и другим состоятельным лицам [423] .

Итак, все, что нам известно о партийной работе Малиновского в конце 1913 — начале 1914 гг., об отношении к нему в этот период, убеждает в том, что доверие к нему со стороны партийного руководства, членов фракции и их советников оставалось высоким. В обстановке роста рабочего движения и влияния сторонников Ленина сомнительные моменты воспринимались как частные промахи или недоразумения. Вклад председателя думской фракции в общее дело правдистов представлялся весомым.

Но столь же бесспорно, что устойчивость его положения в партии была результатом весьма изощренной тактики. Можно здесь выделить несколько приемов. Прежде всего это искусное вживание в новую для Малиновского роль конспиратора, бдительно оберегающего партийные тайны, борца с полицейской агентурой. Второй — личина самого левого из депутатов, самого убежденного и последовательного сторонника Ленина. Это позволяло, помимо всего прочего, вызывать недоверие к тем или иным неугодным Малиновскому лицам (например, к А.К. Гастеву, старому знакомому еще по питерскому союзу металлистов, формально в партии не состоявшему, но примыкавшему в 1913–1914 гг. к правдистам; Малиновский настоял, чтобы его удалили из «Правды») [424] . Пригодился и опыт интригантства времен его работы в союзе металлистов.

Своеобразным средством маскировки была и видимая откровенность в рассказах о себе. Малиновский охотно и подробно рассказывал о том, что случалось с ним давно и недавно: о том, как его вынудили пойти «добровольцем» на русско-японскую войну, как жена его чуть не покончила с собой, узнав, что он атеист, об увольнении с фабрики во время выборов, о рабочих собраниях во время депутатских объездов Московской губернии и т. д. [425] . Все рассказываемое казалось вполне правдоподобным, действительно пережитым. Но фантазировать и просто лгать он тоже умел мастерски.

До известной степени таким же средством маскировки была и вспыльчивость, ибо она позволяла скрывать как будто бы противоположные его черты — хитрость, расчетливость, продуманность поведения.

И все же было бы неверно видеть в его поведении только хамелеонство. Когда Малиновский был разоблачен, Ленин и Зиновьев решили, что за его спиной стояла целая «комиссия умных людей», направлявшая каждый его политический шаг, — собственными силами ему не удалось бы так тонко вести свою линию. Это не так, мы уже видели, что действия Малиновского направлял один Белецкий, причем довольно осторожно. Сам же Малиновский употребил все свои незаурядные способности, чтобы утвердить среди окружающих репутацию рабочего-самородка, и в этом смысле он был и актером и режиссером спектакля, который играл. Вопрос лишь в том, был ли это в буквальном смысле слова от начала до конца «спектакль». Если даже продолжить такое сравнение, то, несомненно, он чувствовал себя в своей роли естественно, и мы не ошибемся, если скажем, что она была частью его натуры: доверие к нему М.И. Калинина и других видных рабочих-большевиков в чем-то даже более показательно, чем доверие Ленина.

Тяготила ли его в таком случае необходимость вести двойную игру? По всей видимости, да. Сам Малиновский много говорил во время следствия и суда в 1918 г., что у него не было сил переносить внутреннюю борьбу и страх перед возможным разоблачением; когда кто-то из депутатов произносил длинную речь, он уходил в другую комнату и там плакал или кусал руки до крови, а однажды в отчаянии разбил себе голову о стену (и потом говорил, что его якобы ударила лошадь) [426] .

Можно посчитать подтверждением этих слов показания Белецкого: затруднительное положение, в которое попадал Малиновский, когда ему приходилось выступать с кафедры Государственной думы, приводило к тому, что он «иногда долго болел для того, чтобы не выступать» (но «заболеть» советовал ему не кто иной, как Белецкий) [427] . Виссарионов шел еще дальше: двойственность доводила Малиновского до болезненного состояния, когда же он выступал в Думе, «в нем опять просыпался тот партийный деятель, каким он был вначале и который в нем все время продолжал жить. Он увлекался и как человек темпераментный возвращался на тот путь, с которого сошел в силу обстоятельств»; в глубине души он сохранил верность партии [428] .

Но какими бы не были терзания Малиновского, они не заставили его отказаться от выбора, сделанного в 1910 г. На судебном процессе 1918 г. он показал, что не раз просил освободить его от полицейской службы. Вскоре после того, как его завербовали в Москве, он просил об этом будто бы Заварзина (уволить «по негодности»), затем Белецкого, угрожая самоубийством, что шефа будто бы крайне напугало. Он уверял, что у него возникала мысль не возвращаться в Россию с Пражской конференции, что позже он говорил многим большевикам — Крестинскому, Козловскому, Каменеву — о своем желании уйти из Думы, хотел даже сознаться в провокаторстве и как раз поэтому — для храбрости — напился во время Поронинского совещания [429] . Проверить большую часть этих утверждений невозможно. Фактом остается, что он так и не сознался, продолжая носить обе личины.

Для окружающих он был «верным ленинцем». Но, вероятнее всего, ситуацию в стране он видел не совсем так, как Ленин. Напомним, что он сам выразил желание в 1912 г., после избрания депутатом состоять при департаменте полиции, а не при петербургской охранке. В чем был для него смысл такого предпочтения, что давало ему тайное общение с Белецким и Виссарионовым? Объяснение может быть только одно: не меньше, чем звание депутата Государственной думы, его прельщала — по крайней мере, в тот момент — возможность приблизиться к средоточию реальной власти. Именно принадлежность к святая святых этой власти — пусть всего лишь в роли высокооплачиваемого осведомителя — рождала в нем чувство превосходства над рабочими депутатами, над товарищами по партии, над Лениным. И не потому, что он считал существующий строй справедливым или проникся монархическими идеями. Нет никаких данных, которые бы указывали, что его привлекала внешняя мишура монархии. Главным было обладание секретами, недоступными никому из революционеров. На этом, в свою очередь, держалось иллюзорное представление о всеведении, а значит и о незыблемости власти, о тщетности стараний ее сокрушить, представление, которое искусно поддерживал в сознании Малиновского вслед за Заварзиным и Ивановым Белецкий. Ленинской непоколебимой уверенности в том, что Россия идет к новой революции, у него не было, как и у многих современников, в поле зрения которых находились другие факты, нежели у революционеров-эмигрантов.

Много позже последние меньшевики вспоминали, как манила их, молодых тогда еще людей, многообразная культурная жизнь предвоенных лет, открывшиеся перспективы получить серьезное образование, выйти на стезю профессиональной карьеры [430] . Малиновский, которому шел 37-й год, вероятно, видел свои личные перспективы несколько иначе, но тоже в рамках более или менее стабильного общественного порядка. Вполне возможно, что комп-леке приобщенности к тайнам государства, поднимавший его в собственных глазах, внушал ему и какие-то надежды на дальнейшее возвышение: история политической полиции знала не один случай превращения видных агентов-провокаторов в чиновников секретной службы. Нет сомнений — плату от хозяев он принимал с готовностью, и ее повышение, как и рассчитывал Белецкий, еще больше привязывало его к департаменту полиции.