Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней
Шрифт:
2.1.4.Лирика Хлебникова, в которой «я» включается в «не-я» [451] , — самый парадоксальный из всех разбираемых здесь футуристических идиолектов и потому заслуживает несколько более подробного разговора, чем три других.
Если Хлебников говорит, например: «Мы устали быть не нами!» [452] , то такое высказывание предполагает, во-первых, что лирическая речь ведется изнутри некоего коллектива, поглощающего собой «я»-образ, и, во-вторых, что этому коллективу имманентна дизъюнктивность («мы» = «мы» vs. «не-мы»).
451
Ср. о конструкции лирического «я» у Хлебникова: Willem G. Weststeijn, The Role of the «I» in Chlebnikov’s Poetry (On the Typology of the Lyrical Subject). — In: Velimir Chlebnikov (1885–1922):Myth and Reality…, 217 ff.
452
В. В. Хлебников, Собр. соч.,I. Nachdruck der B"ande 1 und 2 der Ausgabe Moskau 1928–1933, M"unchen 1968, 20 (вторая пагинация). В дальнейшем тексты Хлебникова цитируются в корпусе работы так, что римская цифра обозначает один из четырех томов мюнхенского репринта. Первая и вторая арабские цифры отсылают, соответственно, к тому и странице «Собрания произведений» Велимира Хлебникова (Ленинград 1928–1933). Если за римской цифрой следует только одна арабская, это значит, что имеется в виду включенное в мюнхенский репринт издание: В. Хлебников, Неизданные произведения,под ред. Н. Харджиева и Т. Грица, Москва 1940.
Хлебниковское «я», растворяемое в «не-я», в то же самое время составляет там вполне особую часть (ср. в приводимых ниже стихах, с одной стороны, превращение личного в надперсональное, а с другой — мотив «варяга» = чужака, пришельца):
И вместо Я Стояло — Мы! Иди, варяг суровый! Неси закон и честь.В качестве вовсе изолированной единицы субъект не имеет права на жизнь, он уничтожает себя. Но, кроме этого субъектного «я», заслуживающего самоказни, есть еще одно, так сказать, объектное «я», которое неистребимо и выступает в роли внешнего наблюдателя, описывающего происходящее самоубийство. В 1914 г. Хлебников заметил в дневниковых записях:
Хлебников из неумолимого презрения к себе в 101 раз бросил себя на костер и плакал, стоя в стороне (III, 5, 328). [453]
Лирический субъект Хлебникова не обладает собственной точкой зрения на мир. Чтобы обрести индивидуальную перспективу, лирическое «я» должно погибнуть, преобразоваться в «не-я»:
Я умер, я умер И хлынула кровь По лагам широким потоком. Очнулся я иначе, вновь, Окинув васвоина оком.453
Мотив наблюдения собственной смерти, возможно, восходит к волшебной сказке — ср. текст № 40 из собрания: Д. К. Зеленин, Великорусские сказки Пермской губернии,Петроград 1914, 105.
454
Ср. полемику вокруг этих, стихов: В. A. Uspensky, On the Poetic of Chlebnikov: Problems of Composition. — Russian Literature,1975, 9, 81–85; H. Baran, The Problem of Composition in Velimir Chlebnikov’s Texts. — Russian Literature,1981, IX-1, 87–106.
Отсюда объясняется, почему Хлебников строит эпитафию, посвященную футуристу-самоубийце И. Игнатьеву, как лирическое «я»-высказывание:
И на путь меж звезд морозных Полечу я не с молитвой, Полечу я мертвый, грозный, С окровавленною бритвой, —и почему в другом хлебниковском стихотворении, написанном вслед за Февральской революцией, голос поэта сливается с голосом свергаемого с трона царя:
Свободы песни снова вас поют! От песен пороха народ зажегся. В кумир свободы люди перельют Тот поезд бегства, тот, где я отрекся.В хлебниковской модели мира агенс может быть пассивным, а пациенс — активным:
…ищет белых мотыльков Сосны узорное бревно…Поскольку хлебниковский субъект вкраплен в объектную реальность, постольку он теряет конституирующие всякого субъекта признаки, и среди них — память:
О, погреб памяти! Я в нем Давно уж не был. Я многому сегодня разучился…;способность к смыслопроизводству:
И да и нет речей вспорхнувших летят в ничто <…> Летят в медовое не знаю, Недолгое великое ничто, Куда и тянет и зовет;утилитарный ум, чье место занимает такое мышление, которое может быть сравнено лишь с воображаемым числом -1:
Мой отвлеченный строгий рассудок Есть корень квадратный из Нет единицы.Тогда как у Маяковского мир рвется наружу из поэта, у Хлебникова универсум проникает в микрокосм лирического субъекта извне, служит внешним украшением тела поэта:
Кто череп,рожденный отцом, Буравчиком спокойно пробуравил, И в скважинунадменно вставил Росистую ветку Млечного Пути, Чтоб щеголем в гости идти. В чьем черепе, точно стакане, Была росистая ветка черных небес, И звезды несут вдохновенные дани Ему, проницавшему полночи лес. Я, носящий весь земной шар На мизинце правой руки, — Мой перстеньнеслыханных чар…455
О числе -1 у Хлебникова см. подробно: S. Mirsky, Der Orient im Werk Velimir Chlebnikovs(= Slavistische Beitr"age. Bd. 85), Miinchen 1965, 95 ff; P. Stobbe, Utopisches Denken bei Chlebnikov(= Slavistische Beitr"age, Bd. 161), M"unchen 1982, 77 ff; В. П. Григорьев, Грамматика идиостиля. В. Хлебников,Москва 1983, 126 и след; A. Koll-Stobbe, Cognition and Construction: Chlebnikov’s -1 as a Metaphoric Process. — In: Chlebnikov. 1885–1985,hrsg. von J. Holthusen, J. R. D"oring-Smirnov, W. Koschmal, P. Stobbe, M"unchen 1986, 107 ff.
456
В одном из своих поздних стихотворений («В больнице») Пастернак полемизирует с хлебниковским мотивом «мир как перстень поэта»: «О Господи, как совершенны Дела твои, — думал больной <…> Мне сладко при свете неярком, Чуть падающем на кровать, Себя и свой жребий подарком Бесценнымтвоим сознавать. Кончаясь в больничной постели, Я чувствую руктвоих жар. Ты держишь меня, как изделье, И прячешь, как перстень, в футляр»(2, 111). На место хлебниковского мотива приходит противоположный: «поэт как перстень в руках Бога». Лирический субъект, чья релевантность постоянно ставилась Пастернаком под вопрос, не распоряжается собой, изымается из мира по воле Бога. То, что Пастернак спорил в своем стихотворении с Хлебниковым, подтверждается интертекстуальной рифмой: «шар / чар» (Хлебников) -> «жар / футляр» (Пастернак).
Показывая в поэме «Журавль» бунт вещей, Хлебников разрабатывал тему, которой предстояло сделаться общефутуристической (см. D1.I.2.1.3). Своеобразие хлебниковского подхода к этой тематике станет, однако, очевидным, если обратить внимание на то, что в «Журавле» восстание объектов было ассоциировано с убийством поэта, изображенным в балладе Шиллера «Die Kraniche des Ibikus» (похоже, что «Журавль» отсылает нас не прямо к тексту Шиллера, но к переводу Жуковского — ср. однокоренные глаголы в стихах Хлебникова и Жуковского: «Und munter f"ordert er die SchritteUnd sieht sich in des WaldesMitte» [457]– > «И с твердой верою в Зевеса Он в глубину вступаетлеса» [458]– > «Беды обступали тебя снова темным лесом»):
457
Friedrich Schiller, S"amtliche Werke, S"akular-Ausgabe in sechzehn B"anden, Bd. 1, Stuttgart, Berlin 1904, 63.
458
В. А. Жуковский, Собр. соч.в 4-х тт., т. 2, Москва, Ленинград 1959, 38.
459
«Сколот» — самоназвание скифов (по Геродоту). Используя автоэтноним, Хлебников и на стилистическом уровне старается поместить себя вовнутрь Другого, объектного.
В трагедии «Владимир Маяковский» бунт вещей завершается тем, что «поэта объявляют князем» (мир переходит во владение лирического субъекта). Между тем в хлебниковской поэме взбунтовавшиеся объекты несут смерть человеку (явно) и в нем — поэту (имплицитно). Находя свое, т. е. поэтическое, «я» в «не-я», Хлебников рассматривал гибнущего человека как умирающего поэта.
2.2.1.Конъюнкция мир & книга имеет у Северянина, для которого релевантным было только данное, в том числе и данное разного рода объединительных операций, форму отрицательного параллелизма. Второй член этой конъюнкции (= знаковый универсум) упоминается в поэзии Северянина в качестве незначимого. Чтобы понять мир, нужно избавиться от знания книг:
Не мне в бездушных книгахчерпать Для вдохновения ключи <…> Я непосредственно сумею Познатьнеясное земле… [460]Впрочем, отрицание отрицательного параллелизма переворачивает у Северянина обсуждаемое сопоставление и делает его позитивным (неверно, что мир есть книга, -> верно, однако, что книга есть мир); вот как развертывается эта негация негации в стихотворении «Стихи И. Эренбурга»:
460
Игорь Северянин, Громокипящий кубок,184.