Чтение онлайн

Сел на кровать, спиной к стене, лицом к огню. Тело болело, но по-другому, не от голода и пустоты, а от ран и усталости. Честная боль.

Прикрыл глаза и думал. Тарим сдался не потому, что хотел. Ему нужно, чтобы я ходил в руины. Вирг сказал: глубже, дольше. Раньше приманка, теперь то же самое, но с правом голоса. Охотник, который лезет в самые опасные места, потому что некуда деваться. Поводок не исчез, просто стал длиннее и тоньше.

Открыл глаза. Огонь потрескивал, бросая рыжие блики на стены. Тени прыгали по трещинам. Я смотрел на них и ждал. Кто-то придёт. Обязательно.

Шаги у двери. Тяжёлые, размеренные. Не Золтан, тот шаркает и торопится. Не Эир, у того шаг шире и легче. Эти другие: ровные, экономные, будто каждый стоил ровно столько усилий, сколько нужно, и ни каплей больше.

Стук. Один раз, коротко.

Открыл.

Гость на пороге был сухой, как вяленое мясо. Скулы острые, кожа обтянула лицо так, что каждая жилка на виске видна. Глаза тёмные и узкие, они смотрели без выражения. На поясе нож в потёртых ножнах и что-то ещё, короткое, тяжёлое, обмотанное кожей.

Рун.

Я знал это лицо. Видел среди охотников, но помнил не глазами, а словами. Отец говорил о нём редко, но когда говорил, голос менялся. Становился ровнее и суше, будто подбирал слова, которые не покажут того, что внутри. «Рун хороший следопыт», сказал он однажды. И замолчал. Я тогда ждал продолжения, а его не было.

Потом, когда родители исчезли, я слышал другое. Обрывки, шёпот, слова, которые говорят, когда думают, что десятилетний ребёнок не слушает. Рун считал, что отец командовал группой неправильно. Рисковал без нужды, тащил за собой, лез в места, где другие бы обошли. Говорил, что однажды утащит всех на тот свет. Когда родители пропали, Рун не сказал «я же говорил». Но все в деревне услышали это в его молчании.

Теперь он стоял на моём пороге. Рун окинул взглядом комнату. Печь, дрова, посуду. Задержался на огне, на дыме, который ещё сочился из-под крышки. Охотник провёл большим пальцем по костяшке, будто стирал невидимую грязь. Потом поправил ремень ножен.

Его взгляд ещё раз прошёлся по моим ранам. Хоть он и скрывал, я увидел эту смесь брезгливости и разочарования.

— Собирайся, — сказал он. — К вечеру будь готов. Выход — ночью.

Я молчал и ждал продолжения.

— Пойдёшь с нашей группой, — продолжил Рун. Он не вошёл в дом, стоял на пороге, будто переступить было ниже его достоинства. — Туда, куда пошли те тупоголовые шалхи… и не вернулись.

Он чуть прищурился.

— Умники, которые «знали руины». Такие всегда заканчивают одинаково.

Пауза. Он смотрел на меня и ждал. Может, дрожи, вопросов или отказа, который дал бы ему право сказать: «Весь в отца».

— Нам нужно узнать, что там за зверь.

Я держал его взгляд. В тёмных глазах не было ненависти, как у Золтана. Не было презрения, как у Тарима. А холод и расчёт. И на самом дне, глубоко, спрятанная за годы — злость.

Отец был сильнее и опытнее. Командовал группой, а Рун ходил рядом, на седьмой ступени, в тени чужого авторитета. Ненавидел не за слабость отца, а за то, что рядом с ним слабым выглядел он сам. И когда отец исчез, Рун наконец перестал быть вторым.

А теперь перед ним стоит сын того человека. Сын, который час назад стал охотником.

— Понял, — ответил я.

Рун кивнул. Развернулся и ушёл.

Рун ждал у ворот. Рядом трое: один сидел на корточках и точил наконечник копья о камень, второй стоял, привалившись плечом к стене, третий прижимал ладонь к груди и что-то беззвучно шептал, закрыв глаза.

Я не суетился и не торопился. Шёл медленно и уверенно. Куртка отца на плечах, рукава закатаны дважды. Дыра от когтей иглоспина зияла на левом боку, края растрепались, плюс ещё повреждения от палки Золтана. Бедро немного гудело, мазь Марты стянула кожу вокруг раны.

Рун не повернул головы. Стоял лицом к воротам, руки скрещены на груди, копьё прислонено к стене рядом. Лук за спиной, колчан с тремя стрелами. В сумерках его лицо казалось вырезанным из того же камня, что лежал в руинах. Скулы острые, глаза глубоко посажены, взгляд не двигался.

Тот, кто точил наконечник, поднял голову. Широкое лицо, нос сломанный и сросшийся криво. Он окинул меня взглядом снизу вверх, задержался на дыре в куртке.

— Это он? — спросил тот, что точил, не вставая.

— Он, — ответил мужик у стены.

Я оценил его. Впалые щёки, глаза чуть прищурены. Он отлепился от стены и шагнул ко мне. Правая ступня легла короче, будто он экономил шаг. Едва заметно, но я поймал. Старая рана, зажившая неправильно. Он перехватил мой взгляд и дёрнул подбородком.

— Чего уставился?

— Смотрю, — ответил я.

— Смотри, тише, — он усмехнулся, но улыбка не дошла до глаз.

Третий всё ещё стоял с закрытыми глазами, ладонь на груди. Губы всё ещё чуть шевелились. Самый молодой из них, может, лет двадцать с небольшим. Лицо бледное, напряжённое. Пальцы на груди подрагивали.

— Дейр, — бросил Рун, не оборачиваясь. — Хватит.

Этот Дейр открыл глаза. Убрал руку. Посмотрел на меня, словно только заметил. Кивнул коротко и отвернулся.

— Маленький, — буркнул тот, что точил, не поднимаясь. — Худой и слабый. Если бы не последнее слово Ксура… Тебя бы тут не было.

Поднял бровь. Ксур, который гнал меня со своего порога? Тот, что назвал отца слабаком и отказал в трактате. Этот Ксур проголосовал за меня? Почему? Потому что видит, что Тарим сгноил деревню? Или потому что уверен: на охоте я умру быстрее, чем в руинах с камнями? Оба варианта укладывались в то, что я знал о кузнеце.

Ничего не ответил. Не потому что нечего сказать. Среди охотников слова стоили меньше, чем умение молчать. Перевёл взгляд на Руна. Тот по-прежнему смотрел на ворота. Ждал чего-то или просто давал мне время понять, где моё место.

Мужик, что точил копьё, поднялся с корточек. Убрал камень в карман, перехватил оружие. Наконечник блеснул в тусклом свете. Рун заговорил.

— Слушай сюда, — он наконец повернулся ко мне. Тёмные глаза нашли мои и не отпускали. — Я — седьмая ступень. Харек и Савр — шестая. Дейр — пятая. Ты — пустой.

Голос ровный, без нажима.

Рун — старший. Тот, что точил копьё — Савр. Тот у стены, с коротким шагом — Харек. Тот с ладонью на груди — Дейр. Пятый — я. Но по их лицам было видно: считать меня полноценным бойцом никто не собирался

— Мы все идём по пути возвышения. У каждого зерно, каждый его чувствует, каждый знает, как с ним работать. — Он замолчал. — У тебя ничего. Один удар когтем, один укус, одна игла, и ты ляжешь. Мы встанем. Ты — нет.

Я слушал. Считал. Седьмая у Руна. Эиру — пятнадцать и восьмая. Шестая у Харека и Савра, как у Лома. Пятая у Дейра, как у меня. Нашли чем хвастаться. Только разница в том, что они с зерном десять — двадцать лет, а я — три месяца с хвостом.