Чтение онлайн

Горняки же отчего-то упорно привозили беженцев именно ему. Отец Амор поинтересовался однажды, уловив момент, когда его собеседники были благодушны и расположены к откровениям – чувствовал настроения собеседников тем лучше, чем дольше жил именно в этой деревне, именно окруженный этими людьми, – откуда такое упрямство, есть же лагеря самых разных миротворческих миссий рядом с тем же Лагосом, они и оборудованы куда лучше, не говоря об обеспечении питанием и качестве медицинской помощи. Горняки выслушали его с сосредоточенным видом, и отец Амор понял, что на них его разумные и логичные доводы не провели никакого воздействия.

– Им здесь лучше, – сказал один.

Отец Амор вздохнул.

– Мне все трудней добывать пищу и медикаменты для них, Софиан, – невесело улыбнулся он. – И люди, – он кивнул в сторону деревни, – недовольны. Здесь болезни, печаль. Это не очень любят видеть рядом с собой.

Софиан посмотрел на деревню. Покивал головой.

– Я бы, наверное, тоже был недоволен. Но вы же не выгоните их, отец Амор? Им некуда идти. Совсем некуда.

Отцу Амору не оставалось ничего, кроме как пожимать плечами и обещать, что никогда и ни за что не выгонит. А потом терпеть старосту в своем кабинете, который приходил якобы для того, чтобы поговорить о нуждах прихода, поинтересоваться, всем ли доволен отец Амор, одобрительно отозваться о последней проповеди, намекнуть, что не мешало бы в следующей высказать похвалы местной и центральной власти, а то как-то все больше о странном говорит отец Амор, о всяких там смирениях и кротостях, вере в будущее и в награды в ином мире. И так же туманно, неопределенно, но настойчиво выяснить: не собирается ли отец Амор приходить в себя и отказываться от этого своего увлечения? Помочь всем все равно не сможет, а люди эти – от них же никакой пользы, только вред. Вот тетушка Николь, к примеру, уверена, что не просто так у нее пропали простыни, и что их именно в приюте нужно искать, но только из уважения к отцу Амору не делает этого. Сам же староста всегда знал, а теперь еще и видит собственными глазами, что именно эти вот, из фулани, они же ни на что не способны, или вон те вот, из гофа, они же все как один не умеют писать. Староста умел изображать благородное негодование; отец Амор умел разыгрывать почтительное внимание. И категорично говорить «нет», когда собеседник решил, что отец Амор просто не сможет не сказать «да». Наблюдать за разочарованием во взгляде собеседника он не любил, хотя и понимал, что для утверждения победы не должен прятать глаза – этому он тоже учился. Что в совокупности и привело к тому, что у него сложилась забавная репутация – упрямца. Чудака. Блаженного. На старосту упрямство отца Амора производило забавное воздействие: он боялся. Чувствовал себя в присутствии простого, нищего, в общем-то, приходского священника, как попрошайка в присутствии вельможного князя. Отец Амор удивлялся суетливости старосты, пытался разобраться в ее причинах, снова и снова возвращался к боязливости, пытался свести ее к природной трусости старосты – чтобы не допустить самолюбования: мол, как же, его боятся, ух ты и здорово, отец Амор такой молодец. Посмеяться над этим было допустимо, но не более, пусть и хотелось вернуться ночью перед тем, как заснуть, хотя бы на пару моментов к растерянной и настороженной физиономии старосты – но нельзя. Не этому их учили в семинарии, и совсем иное отношение отец Амор сам для себя определял как верное. Впрочем, и староста не оставлял попыток укротить стихию и сдержать наплыв беженцев, и отец Амор не отступал от нее.

Ему все казалось, что очередная партия беженцев, которых привозили горняки, или которая сама добиралась – «Нам рассказали, что у вас можно побыть пока… пока там у нас не станет лучше», будет самой трагичной. Отец Амор с трудом заставлял себя помнить о примитивнейшей гигиене – хотя бы руки мыть и обрабатывать дезинфектантом, потому что страх подхватить не очень вредную инфекцию тускнел и осыпался порохом. Он все думал, что предыдущая горстка горемык была самым ужасным, что он видел в своей жизни – ан нет. Он думал, что ран навидался всяких и ничему не удивится – ан нет. Что до него добредали из таких уголков, о которых помнили человек пять-семь от силы, а административные ресурсы так и вообще не знали, и это наверняка последний такой неразведанный заповедник – и выяснялось, что есть еще один, и еще один. И жители деревни, часть из которых с гордо поднятыми головами, вызывающе, посреди улицы отправляла детей помогать отцу Амору. Были другие – те провожали их угрюмыми взглядами, и отец Амор всерьез опасался, что ребятам достанется за его идейность, и старался присматривать за ними с удвоенной силой.

Горняки пытались объяснить отцу Амору то, от чего сами терялись.

– Ну вот у нас в карьере – тут да, начальство сменилось. Были азиаты, с ними было хорошо. Были австралийцы, так тоже неплохо. А вот когда… – и говорящий непременно понижал голос, а другие рефлекторно оглядывались в поисках бог весть какой опасности, – когда власти пришли, тогда нелегко стало. Но вы не думайте, отец Амор, мы понимаем, что для нашей страны нужно сырье, и что если мы не будем работать, то никто не сможет.

Остальные кивали головами, и все как один бросали скрытные взгляды по сторонам, чтобы удостовериться, что ничьи ненужные уши не слышали этих осуждающих интонаций.

– А откуда они идут-то? – глухо спрашивал отец Амор.

– С севера, – как что-то само собой разумеющееся, говорил Софиан. – И с востока. Этих мы подобрали, так они вроде как раз из… – вместо названия провинции хотя бы он просто кивал головой в сторону, откуда предположительно сбегала семья.

– Я не слышал, чтобы там было так уж плохо, – почти беззвучно замечал отец Амор.

И снова они обменивались взглядами, эти люди. Отец Амор был выше самого высокого из них как минимум на полголовы; он считал, что изрядно отощал на местной диете, но по сравнению с ними он за толстяка мог сойти. Они все были пыльными, состаревшими – как если бы кто-то более могущественный, но не Всевысший, далеко не Он, ставил эксперимент, насколько он способен ускорить возраст людей. В Европе, в Америке люди доживали до ста тридцати лет в относительном здравии и здравомыслии, работали до девяноста, уходили на пенсию и продолжали вести активный образ жизни. В Африке редко в какой стране средний возраст населения превышал сорок лет. В Йоханнесбурге строили очередной самый высокий небоскреб; в Лагосе недавно открыли самый большой футбольный стадион. В деревне отца Амора не было канализации.

В начале декабря отец Амор отправлялся в епископат. Обсудить дела насущные, потребности малых приходов, свои собственные, поделиться планами на будущее, поговорить с духовником, познакомиться с церковной политикой. Не то чтобы он не знал, что именно должен делать, и не то чтобы он забывал, как именно экуменисты представляют себе церковную политику на национальном и межнациональном уровне. Они вроде как признавали ценность народа и нации, с уважением относились к этому понятию, почитали и уважали административные границы и вроде как соглашались использовать их же в определении границ церковных владений. Официально все так. На деле – у каждого были свои соображения. Но об этом можно было рассуждать бесконечно, устраивать очередной цикл никому не нужных диспутов, чтобы в результате снова вернуться к исходному пунукту. При желании можно было в довесок к стандартным, официально утвержденным границам приходов добавить и неформальные сферы влияния. Отец Амор знал по своим прихожанам: некоторые приезжали к нему за двести километров, хотя официально их деревня относилась к иному приходу. И с церковной политикой дела обстояли примерно так же.

В любом случае, для него эти три недели, которые предстояло провести в Лагосе, были чем-то желанным и одновременно наполняли тревогой. Отец Амор боялся, что дичает в своей лачуге, если сравнивать с теми, кто живет в городе посреди высоких зданий, ходит по асфальту или бетону, ездит на относительно новых авто, что он отучается от общения с людьми, говорящими на правильном, литературном языке, способными рассуждать не только о ценах на кофе, но и о возвышенных материях. Впрочем, он был тем, кем был. И это была служебная поездка. Он утешал себя подобным образом, идя к полустанку – пятнадцать километров, проделанных ночью, чтобы не быть испепеленным жарой. Сидя в вагоне электрички, в котором напрочь отсутствовали кондиционеры, а сквозняк не спасал нисколько. Выходя на перрон в провинциальном центре, неторопливо оглядываясь, вежливо улыбаясь глазевшим на него детишкам. Любезно улыбаясь их мамаше, просиявшей от гордости; он даже обменялся с ней парой слов – не потому, что так сильно заскучал по человеческому общению, а просто – женщина была так неподдельно счастлива увидеть священника в непосредственной близости, что тут же пожаловалась на младшего сына, похвасталась старшим, намекнула, что свекровь просто ужас какая мымра, а сама она вот-вот закончит обучение на банковского работника.

– Работу бы еще найти, – внезапно пробормотала она усталым голосом, и все ее счастье от общения с незанятым собой и своей важной миссией священником потухло.

Отец Амор вспомнил несколько фраз, удачно подходивших к подобным ситуациям. Они, кажется, подействовали. Женщина распрощалась, потащила детей к выходу из вокзала; младший все оглядывался, жевал палец и глазел на отца Амора. Тот – не удержался, подмигнул и улыбнулся, до чего ребенок был очаровательный. В притворном унынии посмотрел на табло и рассеянно осмотрелся. После непроизвольно вырвавшейся фразы, которой женщина неожиданно испугалась, кое-что стало очевидным: полиция, например. Вооруженная. Усиленные меры безопасности. Там сканеры, тут видеокамеры. Чтобы убедиться, что их прибавилось с последней поездки отца Амора в епископат, он печально вздохнул и благочестиво поднял глаза к небу. Можно было еще и за четки ухватиться, но это как-то слишком показательно, смахивает на артистическое благочестие, чего отец Амор не жаловал. И – действительно. Определить класс камер он едва ли смог бы, но что их очень, подозрительно много, было ему очевидно. Хорошо поезд подошел; в нем можно было усесться, уткнуть нос в комм, насладиться скоростью обмена данными и немного поизучать ситуацию в стране.

Отец Амор неторопливо шел к епископату; ничего хорошего он от этого времени не ждал – а кто из подчиненных был бы рад на три недели попасть в пресс очень умных, всезнающих, теоретически подкованных, имеющих доступ к последним достижениям людей? Но день был дивный, воздух пах убойным коктейлем из запахов, практически неразделяемым на составляющие и очень приятным, а улица, по которой шел отец Амор, была вся усажена деревьями и кустами. Самыми разными, темно-зелеными, обильно цветущими, сочными, здоровыми. Отец Амор упрямо представлял себе, что просто прогуливается, а не идет на эшафот. И он охотно задерживался у еще одного куста, задирал голову и смотрел на ветви еще одного дерева, однажды опустился на скамейку и просто смотрел на обезьянок, невесть откуда взявшихся на этой улице. Из публичного парка прибились ли, болезные, или еще откуда?

Привратник радостно заулыбался отцу Амору.

– Его преосвященство будет рад приветствовать вас после дальней дороги, отец Амор, – бодро сообщил он и даже попытался ухватиться за сумку, которая преданно служила тому лет пять, не меньше. Она была небольшой, вещей у отца Амора хватало, чтобы заполнить ее наполовину, и помощь привратника была совершенно не нужна. Отец Амор и сделал вид, что не заметил жеста, поблагодарил и встал чуть дальше, чтобы заблокировать маневр.

Привратник выглядел немного задетым. Отец Амор с трудом сдерживал улыбку.