Чтение онлайн

Блюма швырнула ложку об стену, свернулась калачиком и зарыдала.

Когда она снова подняла голову, то заметила еще одну странность орудия Темной Вестницы.

Без слоя инея ложка казалась совершенно обычной, и, несмотря на мелкие вмятинки и царапины, отражение можно было разглядеть отчетливо. Но отражение это было медленное, запаздывающее, словно оно долго пробиралось через что-то густое и вязкое.

И девочка, которую увидела в ложке Блюма, все еще лежала съежившись и плакала, как она сама минуту назад.

Блюма утерла слезы и подалась вперед, чтобы лучше рассмотреть своего плачущего двойника. Через минуту Блюма из ложки подняла голову и заметила ее, потом утерла слезы и подалась вперед, как и сама Блюма минуту назад.

Вот так и получилось, что Блюма, лежа под кроватью, провалилась в горестный сон под внимательным взглядом своих собственных немигающих глаз.

Блюма проснулась от ласкового прикосновения отцовской руки.

От сна на жестком полу все болело. Отец склонился над ней — печальный, глаза красные, на одежде ни следа муки.

— Блюма, — позвал он дрожащим голосом.

Невыносимо было думать, что он произнесет эти слова вслух. Блюма бросилась к отцу, крепко обняла и ткнулась ему в шею, куда-то между плечом и бородой. Он молча обнял ее в ответ, вздрагивая от рыданий.

Дальше все завертелось очень быстро. Как сказала мать Блюмы, дел было невпроворот.

Прежде всего послали за членами хевра кадиша. Один за другим стекались они в пекарню, мрачные, торжественные, глаза опущены. Как только все собрались, они протопали на третий этаж и спустили Блюмину бабушку вниз на соломенном матрасе.

Выглядела она совсем не так, как воображалось Блюме.

Это точно была она — ее лицо, ее тело, даже ее непослушные волосы. Ни следа насилия — ни порезов, ни царапин, ни синяков, ни ссадин, и все-таки пропало что-то очень важное.

Ее здесь больше не было.

Непостижимо.

Соломенный матрас положили в передней комнате, на глазах похоронщиков отец Блюмы пробормотал благословение и по траурному обычаю надорвал на себе рубашку и пиджак. После этого члены братства снова подняли Блюмину бабушку и торжественно понесли ее в маленький домик на кладбище, где ее омоют и оставят до погребения.

Когда дверь за процессией захлопнулась, Залман опустился на пол и просидел, опираясь на мешки с мукой, все утро.

Поначалу Блюма с матерью оставались с ним, но вскоре Фейгуш пробормотала что-то о неотложных делах и встала, чтобы навести порядок в доме. Блюму она потащила за собой.

Они поднялись в родительскую спальню, и Фейгуш спрятала маленькое зеркальце, которое Блюме иногда разрешалось брать, потом с трудом отвернула к стене тяжелое зеркало, а дочери велела:

— Блюмеле, поднимись наверх и поверни бабушкино зеркало, вот как это.

От ужаса Блюма застыла на месте.

— Блюма, ты меня слышишь? — повторила мать.

Слова застряли у девочки в горле. Как она поднимется на чердак? Как решится войти в бабушкину комнату, станет передвигать ее вещи? Ну как?

Фейгуш вздохнула.

— Уж такой сегодня день. Делай, пожалуйста, что тебе говорят.

Ноги сами понесли Блюму на чердак.

Ужас что такое!

Кто-то из погребального братства, наверняка с благими намерениями, прибрался в комнате. Все вещи аккуратно разложены, простыни свернуты, мебель на своих местах.

Блюмину бобеле унесли из дома и все следы ее присутствия убрали.

Блюме отчаянно захотелось поскорее сбежать от этой безжалостной чистоты, и она решительно шагнула к зеркалу. Отражение уставилось на нее — какое-то слишком быстрое, даже стремительное, — и когда она поворачивала зеркало к стене, в памяти что-то зашевелилось.

Отражение.

Что же случилось ночью?

Блюма ринулась вниз по лестнице.

Стоя на площадке, мать пыталась сдвинуть бочку с водой.

— Вот и хорошо. Поможешь мне.

Фейгуш и Блюма обошли весь дом, собрали всю воду в доме в бутылки, ведра, бочонки, вынесли их за порог и стали выливать воду на улицу.

До сих пор Фейгуш всем своим видом выражала, что просто делает то, что необходимо, но, когда они стояли на холоде и глядели, как даром потраченная вода стекает вниз по склону к реке, Блюма услышала неровное дыхание матери; та дрожала и вытирала глаза.

С кладбища доносился стук лопат, там рыли могилу для бабушки.

То ли чтоб заглушить этот звук, то ли по какой другой причине Блюма заговорила.

— А зачем? Зачем мы выливаем воду? — спросила она.

Фейгуш откашлялась.

— Говорят, после того, как Ангел Смерти предъявит свои права на покойника, он моет нож в воде, которая осталась в доме.

Нож? Что-то тут не так…

Внезапно события прошлой ночи прорвали завесу горя и усталости.

Она встретила Ангела Смерти.

Только его орудие вовсе не нож.

Это ложка.

Новость быстро распространилась по местечку.

Члены погребального братства расходились по домам, и бабушкино имя перелетало из уст в уста, расползалось, как заразная болезнь.

— Двора-Лея… — разносился шепот.

— Кто?

— Старуха Двора-Лея, ну, мать пекаря Залмана.

— А-а-а…

Жители местечка прищелкивали языками, кивали. Старуху не слишком любили (что ее вполне устраивало), но она как-никак принимала их детей; да и когда смерть отнимала даже самого незаметного члена маленькой общины, это становилось трагедией для всех.

Руки, которые в то утро могли быть праздными, взялись за лопаты. Работали на совесть. К обеду могила была вырыта.

По традиции похороны должны были состояться как можно скорее. Вскоре после полудня известие о том, что могила готова, дошло до берега реки. Люди поднимались на холм. Стучали соседям в окна. Все дела были отложены. Следы одного человека двоились, троились, удесятерялись, по дороге к кладбищу люди месили снег пополам с грязью, постепенно их становилось все больше и больше, по холму поднималось уже все местечко, людской поток был похож на реку, текущую вверх.

Молодые волновались. Старики были задумчивы.

Тупик хоронил умершую.

Йегуда-Лейб проснулся с туманом в голове, не понимая, где он, но тут же насторожился. Он услышал голоса.

Не сразу до него дошло: он на чердаке — пыльном, полутемном чердаке синагоги.

Внизу, в святилище, началась утренняя молитва. Напевные звуки через потолок достигали чердака. Йегуда-Лейб встал, потянулся и начал бесшумно скользить между балками, воображая, что перехватывает каждое восходящее моление.