Чтение онлайн

Скоро благоговейное бормотание внизу перешло в тихий разговор, потом наступила тишина. Дверь синагоги скрипнула и закрылась за последними выходящими, как прощальное «аминь».

Йегуда-Лейб остался один.

Чердак был огромный, там свободно могли бы поместиться четыре-пять домишек Йегуды-Лейба.

Тишина давила.

Ему не терпелось уйти, отправиться в путь, но синагога стояла в центре местечка, а этот Авимелех мог появиться в любую минуту.

Напротив синагоги, только дорогу с подтаявшим снегом перейти, был хедер. Должно быть, Исер Фрумкин уже там. Если отодвинуть доску, закрывающую чердачное окошко, можно попробовать удрать, но тогда его, скорее всего, заметят.

Что бы такое придумать?

И тут — о чудо! — все жители Тупика направились в сторону холма.

Что случилось? Куда они?

Да какая разница; подворачивается удобный случай!

Когда толпа начала редеть, Йегуда-Лейб сдвинул доску.

Внизу все было тихо.

Он осторожно слез.

Пора в дорогу.

Но нужно еще кое-что сделать.

Люди смотрели на Блюму с жалостью.

Лучше бы не смотрели.

Просто оставьте меня в покое.

Похороны казались ей бесконечными — и бездушными.

Раввин говорил что-то о женщине, ничуть не похожей на Блюмину бабушку, а потом они сделали то, ради чего пришли: опустили гроб в могилу и, один за другим, забросали ее землей.

Блюмин отец последним взялся за лопату, но, в отличие от Блюмы, Фейгуш и остальных, не ограничился одной пригоршней. Залман попросту не мог остановиться.

Люди, толпившиеся вокруг, бросали на могилу символическую горсть земли и отходили, а он все орудовал лопатой, все забрасывал и забрасывал могилу комьями…

Блюма видела, как вздуваются вены у отца на шее. К тому моменту, как могила была засыпана, он сильно вспотел. День был серый, холодный, и весь короткий путь до дома от Залмана валил пар и, как безмолвная молитва, поднимался вверх.

Люди сходились к их дому, приносили еду, улыбались печально. По всему дому горели свечи.

Скоро переднюю комнату заполнили соседи, они жевали, болтали и смотрели на Блюму с жалостью.

Просто оставьте меня в покое.

Она удрала на пустой второй этаж. Болтовня гостей превратилась в неясное бормотание, доносилась словно через толстый слой земли.

Ей было о чем подумать в такой день, но мысли неизменно возвращались к одному и тому же.

Ложка.

Блюма знала: ложка где-то здесь, застряла у стены под кроватью, там, где она ее бросила.

Она вспомнила удивительные вещи — прикосновение ледяного металла к коже, странное, печальное отражение. Но теперь она ни в чем не была уверена; уж не привиделось ли ей все это?

Может, старая женщина, поднимавшаяся по ступенькам, все-таки была ее бабушкой?

Она действительно подслушала разговор? Или ей приснилось? И это просто обычная ложка?

Внизу хлопнула входная дверь, впуская новую партию гостей, послышались приглушенные приветствия.

Блюма тихонько опустилась на колени и заглянула под кровать.

Вот она.

Примерзла к стене.

Блюма осторожно нырнула под кровать, но глубоко не полезла; протянув руку, ухватила холодную ложку, дернула раз, другой, третий — и наконец вытащила.

Она ничего не навоображала. Ложка оказалась даже более странной, чем Блюма помнила: хотя ее отражение в ложке по-прежнему запаздывало, окружающие предметы отражались без задержки, и вместо тусклого сумрака под кроватью ложка показывала весь второй этаж как он есть, только без Блюмы.

Но вскоре в ложке отразилась и Блюма; она поднималась по лестнице, и вид у нее был усталый и горестный. Неудивительно, что люди смотрят на нее с жалостью.

Блюма решила рассмотреть себя получше и стала счищать иней с ложки подолом юбки. И тут же вскрикнула, выронила ложку и непроизвольно потянула палец в рот.

Палец! Она порезала подушечку большого пальца.

Ложка что, острая?

Да. Край ложки был острым как бритва, и это сбило с толку и даже напугало Блюму. Такой ложкой зачерпнешь суп — обе щеки порежешь.

Кому нужна такая ложка?

Блюма наклонилась за ложкой, и в глаза ей бросилась еще более странная вещь.

Теперь ложка лежала выпуклой стороной вниз. Капелька крови стекала внутрь, и там, где остался блестящий красный след, отразилось чье-то лицо.

Но не Блюмино.

Девочка подняла ложку, ожидая, когда там появится ее отражение. Кровь растекалась, вот она уже покрыла почти всю ложку. Отражение становилось все отчетливее.

Бабушка! Точно она!

И тут, как будто пришло наконец время, рядом с лицом Дворы-Лии появилось ее собственное. Два разных лица, объединенных общим отражением. Или, вернее, одна смерть, разделенная на двоих.

— Блюма! — послышался голос Фейгуш.

Ее шаги на лестнице уже рядом.

Почти не раздумывая, Блюма сунула ложку в карман юбки и повернулась к матери.

— Пришла Перл Крайндл. Она хочет с тобой поздороваться. Спускайся!

Мамино лицо было усталым и осунувшимся. Блюма посмотрела на нее с жалостью.

Старуха умерла, ее похоронили.

Шуламис не так хорошо ее знала, и все же стояла позади толпы у могилы, пока Залман не бросил на гроб последнюю лопату земли.

Хорошая возможность поплакать.

Уже темнело, и Шуламис потащилась домой. Даже недалекий путь дался ей с трудом. Она ожидала, что дома будет холодно, темно и пусто.

Но, добравшись до дома, Шуламис сразу догадалась, кто тут побывал. Она всхлипнула, потом заулыбалась.

Знакомые следы Йегуды-Лейба вели сначала в дом, потом обратно.

И теплый красный шарф пропал.

Йегуда-Лейб поправил шарф и закинул котомку на плечи.

Сейчас самое время, не хуже всякого другого.

Тени среди деревьев были похожи на темные просветы между зубами, ветерок перебирал сосновые иголки, словно нашептывая: «Что, боишься, трус?»

Может, и так.

Тупик остался позади, ниже по реке, за холмом. Йегуда-Лейб шел уже полчаса, но до сих пор мог учуять запах дыма от очагов родного местечка.

Еще не поздно повернуть назад.

То ли чтобы потянуть время, то ли чтобы согреться, он остановился и сунул окоченевшие руки в карманы пальто. У него, конечно, были рукавицы, но он страшно не любил их надевать. Йегуда-Лейб не выносил всяческого стеснения.