Чтение онлайн

– - Вот потому-то я и говорю, что задумали вы ужасное!
– - воскликнул с жаром Шурыгин.

Слово за словом, и он сознался, что порядочный мужчина, которого он имел в виду ей предложить для прочной связи, это он сам.

– - Я так и знала, -- улыбнулась она, видимо довольная. Он смело обнял ее за талию и, тихонько повизгивая, как щеночек, начал тереться щекой и бородой об ее желтое боа.

– - Ийе-ийе-ийе...
– - похрюкивал он, жмуря от наслаждения глаза.

Потом он завернул краешек ее старенькой, замшевой, липкой, в дырочках перчатки и стал целовать ее руки.

– - А сладкая какая ручка! Ам-ам-ам! Вот не ожидал! Даже удивительно! И откуда берутся такие чудненькие ручки? И от­куда они только берутся? Ам-ам-ам!..

– - Ой! А вы не кусайтесь!

– - Как же вас не кусать? Разве можно вас не кусать, такую хорошенькую, такую славненькую, такую вкусненькую! Я такую, может, пятнадцать лет ищу!

Было очень темно, и Шурыгин, приглядываясь сбоку к не­знакомке, нежно спросил:

– - Я извиняюсь, мадам: вы блондинка или брюнетка?

– - А вам какую надо?

– - Мне блондинку.

– - А я как раз брюнетка, -- произнесла дама очень скон­фуженно.

– - Ну ничего, -- успокаивал ее Шурыгин и опять полез толстыми губами под краешек ее тоненькой перчатки: -- Брю­нетки, они тоже бывают... Ам-ам-ам!..

Но дама долго еще оставалась расстроенной тем, что она не блондинка. Лицо ее нервно горело, глаза виновато сузились, поглупели. Она плохо слышала, туго соображала и несколько раз ответила Шурыгину невпопад.

Наконец они заговорили о хозяйственной стороне дела, или, как весело выразился бухгалтер, о скучной прозе.

– - Вы сейчас сосчитайте точно или говорите мне, а я буду считать, я по счетоводству спец, какие у вас главные расхо­ды и какая сумма в итоге вам потребуется, чтобы вы могли не ходить на бульвар добывать себе деньги таким ужасным спосо­бом. А тогда я скажу, в силах ли я столько вам платить.

– - Нет, лучше вы назовите сумму, которую вам не жаль давать мне в месяц! А потом я вам скажу, устраивает это меня или нет.

– - Нет, вы раньше скажите, сколько хотели бы вы от меня получать?

– - Нет, вы... сколько вы в силах дать?

Они долго препирались таким образом. Было похоже -- ни одна сторона не хотела прогадать.

Наконец она сдалась и стала громко вспоминать главные статьи своих расходов.

– - Хлеб... Дрова... Прачка... За электричество... За воду...

Она диктовала цифры в рублях, а бухгалтер четко повто­рял за ней и мысленно клал на счеты, как в конторе, как в Центросоюзе. Над их головами сонное воронье и галки всей своей многосотенной массой опять менялись друг с другом местами, вдруг наполнив тишину ночи сдержанным, мягким, как бы далеким воздушным шумом...

Когда итог был подведен, с него, по предложению бухгалте­ра, согласно какому-то коммерческому обычаю, была сделана 30-процентная скидка, и стороны пришли к окончательному соглашению.

– - Хотите, будете получать помесячно, хотите, -- понедельно.

– - Там посмотрим.

Ее, видимо, еще что-то мучило, она хотела еще что-то ска­зать, еще что-то добавить.

– - Слушайте, -- решилась она наконец.
– - Только вы очень не удивляйтесь и не возмущайтесь...

Шурыгин испугался:

– - Что? Что такое?

– - И не пугайтесь... И не смейтесь... Это такой пустяк. Дело вот в чем... Еще хотела я вас попросить купить мне завтра же, пока там не продали, я видела в витрине одного магазина, -- пеструю летнюю блузку...

– - Зимой летнюю блузку?..

– - Да, да... Пока не продали... А то ее другие купят, а она ко мне очень пойдет... Но вы не подумайте обо мне чего-нибудь дурного, что я пользуюсь, вымогаю... Ничего подобного... Я жен­щина, и смотрите на это как на мой пустой женский каприз или прихоть, что ли...

– - Что ж, -- сказал бухгалтер, весьма озадаченный, -- это можно.

Потом они встали и быстро пошли на Долгоруковскую, к нему на квартиру.

И, глядя на эту дружную, спевшуюся, даже согласованно шагавшую парочку, никто не сказал бы, что это не муж и жена.

IV

– - Как я рад, как я рад!
– - восклицал с придыханием Шурыгин и, держа свою спутницу под руку, с упоением прижимался лицом к ее излизанному боа, все сильнее попахивающему собакой.-- Какое это счастье, какое счастье! Сам Бог посы­лает мне вас. Вы так выручаете меня, так выручаете. Вы, собственно, спасаете меня. И это без преувеличения. И я бес­конечно благодарен вам за это. Ведь надо же было случиться, чтобы вы четыре дня ходили и никому не успели попасться в руки и идете ко мне первому.

– - В этом-то вы можете мне верить. После отъезда мужа я в течение всех этих пяти лет не знала ни одного мужчины.

– - В течение пяти лет? Правда? Правда? Какое это сча­стье, какое счастье! Как вас зовут? Валентиной? Валечка, сядем на извозчика. Извозчик, подавай! На Долгоруковскую! Только вези скорее!

В санях он, маленький ростом, несколько раз просил свою высокую ростом спутницу нагнуться и, амкая, целовал ее в щеку, в ухо, в шею, в собачье боа, во что попало.

– - Какой вы беспокойный, -- говорила она по этому поводу.

– - А можно расстегнуть на вашей шубке парочку пуго­вичек, таких славненьких, таких смешных, что, кажется, за одни эти пуговички я жизнь бы свою отдал. Можно, можно, можно? А то у меня руки замерзли, засунуть руку под шубку, по­греться... Кроме тех денег, я смогу еще вам выдавать немного монпансье, мануфактуры, подошвенной кожи...

Через четверть часа они приехали. Он позвонил к себе, съежился и тихонько сказал:

– - Сперва я войду один, а вы постойте тут. Потом я пога­шу свет, выйду и проведу вас за руку в темноте.

– - Это зачем?

– - Так надо. Чтобы хозяева квартиры не заметили. Все-таки, знаете, неловко.

И потом, в комнате, он беспрестанно напоминал ей, указы­вая пальцем на стену:

– - Тише! Говорите шепотом! Не кашляйте! Не шлепайте по полу босыми ногами! А то они могут что-нибудь подумать!

Когда гостья, ее звали Валентиной Константиновной, сня­ла с себя боа, шляпу, пальто, перчатки и села в ярко освещен­ной комнате в мягкое кресло, Шурыгин наконец мог разглядеть ее всю, ее лицо, прическу, наряд. И ему почему-то резче всего бросилась в глаза ее костлявая, сухая, плоская, как доска, грудь, почти целиком проглядывающая сквозь черную кружевную блуз­ку без рукавов с глубоким старомодным декольте. Он даже смутился от такого открытия. Затем его не меньше поразили в ней слишком редкие черные волосы, сквозь которые светилась белая, как мел, кожа головы. Но зато страшная худоба лица странно скрашивалась и даже приобретала какую-то особен­ную соблазнительность благодаря красивым, совсем не старым, темным, испуганно пылающим глазам.