Чтение онлайн

Шурыгин пытливо следил за выражением ее лица, вслуши­вался в тон ее голоса. Играет она перед ним комедию или говорит правду?

– - Видно-то видно, -- поднялся он с колен в тяжком раз­думье.
– - Но вы сами сказали, что вы "решились на все", что вам не жаль ничего. А мне себя жаль. Или взять эти ваши "четыре дня"! За эти четыре дня у вас могли быть дела с другими мужчинами, вам неизвестными, быть может небла­гополучными в смысле разных болезней, и вы, которая "ре­шилась на все", неужели вы теперь остановитесь перед тем, чтобы вместе с собой погубить и меня? Человеческая психо­логия такова: если мне погибать, пусть и всему миру будет погибель.

– - Ничего подобного! Я такой психологии не знаю! Сядь­те, успокойтесь! Просто вы слишком болезненно подходите к вопросу. Вероятно, вы уже заражались не раз, и теперь уже я начинаю серьезно бояться вас. Меня же бояться вам нече­го. Вот придете завтра ко мне на дом, посмотрите, как у меня в квартире, поболтаете с моими дочурками, тогда узнаете, кто я. Портреты мужа и письма его из-за границы и мешки от посылок покажу. На бульваре вы мне хотели показать свой паспорт, а теперь мне приходится свой предъявлять.

Шурыгин просветлел.

– - Значит, завтра к вам на квартиру можно?

– - Конечно, можно.

Шурыгин окончательно успокоился.

Он накрыл газетным листом стол с едой, достал из чемо­дана чистую простыню и стал стелить постель.

Валентина Константиновна заволновалась, встала, неча­янно увидела, что он делает, и глаза ее вдруг приняли такое отчаянное выражение, какое бывает у пойманной птицы, кото­рую только что вынули из силка и, чтобы она не вырвалась из рук, крепко сжимают ее в кулаке.

V

Прошло два-три часа, и время приближалось к рассвету, а им все не хотелось спать, они все лежали и при полном свете электричества беседовали.

– - Я лежу и сама себя спрашиваю: я это или не я?
– - говорила Валя, красная, пылающая, глядящая довольными, лихо­радочно сверкающими глазами в потолок.
– - Неужели это я? Кто бы мог подумать? Вот если бы муж мой узнал!

– - А где же твой муж?
– - хитро подбросил ей вопросик бухгалтер, как будто между прочим.

– - Я же вам говорила, что за границей. Последнее письмо было из Сербии.

– - Ах да, в Сербии, -- как бы вспомнил бухгалтер.

– - Он, если узнает когда-нибудь об этом, не осудит меня, не проклянет, простит, -- раздумчиво сама с собой гадала Валя в потолок.
– - А если не простит -- значит, не любит. Впрочем, кто знает, когда еще он вернется в Россию, может быть, никогда...

Она замолчала.

– - Что с тобой, Валечка? Ты плачешь? Зачем? В чем дело?

– - Ах... Ничего... Это так...

– - Не надо плакать, Валечка! Не надо отравлять такие блаженные минуты разными воспоминаниями, сомнениями! Не будешь, а?

– - Нет...

– - Ну скажи "не буду"!

– - Не буду.

Он крепко поцеловал ее в губы.

– - Принести тебе сюда немножко мадеры?

– - Хорошо, дай...

Они выпили в постели.

– - Какое это счастье для меня, какое счастье, что я встре­тил тебя, Валечка! Прекратятся наконец мои пятнадцатилетние мучения!

– - Для меня это тоже большая находка, встреча с вами, с тобой... Я так исстрадалась за эти четыре дня, столько вынесла унижений, оскорблений, страхов... Чего стоят одни эти перего­воры в темноте с мужчинами, подробности этого торга с ними... Я им называю свою цену, они мне предлагают свою, расспра­шивают о разных гадостях... ужас! Я еще и сейчас сама себе не верю, что завтра мне не придется идти на бульвар, искать...

– - Твое счастье, Валя, что это для тебя так хорошо кончилось.

– - Кончилось ли?.. Если вы меня скоро оставите, тогда мне опять придется идти на разовые встречи с мужчинами, продаваться в розницу.

– - Нет, зачем же. Ты тогда опять кого-нибудь одного себе найдешь.

– - Это трудно, это невозможно... Вас я нашла случайно...

– - Ты опять со мной на "вы"?

– - Ну, тебя я нашла случайно... И я надеюсь, если ты решишь бросить меня, то сперва познакомишь меня с каким-нибудь другим таким же порядочным мужчиной, чтобы мне не идти на бульвар...

– - Это конечно.

Провожая ее от себя утром домой и сам вместе с ней отправляясь на службу, с портфелем в руках и с трезво-дело­вым выражением лица, Шурыгин говорил:

– - Значит, вкратце, Валечка, условия нашей связи таковы. Первое: ни одна сторона, ни ты ни я, не имеет права заводить новую связь, вторую, не порвав первой. Второе: наша связь продолжается до того дня, пока это обеим сторонам будет удоб­но. И третье: связь рвется, если того пожелает хотя бы одна из сторон, причем объяснять причины такого ее желания отнюдь не обязательно. Кажется, все!

– - По-современному...-- ухмыльнулась в сторону Валя.

VI

И они стали встречаться регулярно.

Их свидания происходили у него на квартире.

Первую неделю он просил ее бывать у него ежедневно, вернее еженощно; эту неделю они называли "наш медовый месяц".

На вторую неделю он назначил три встречи. Потом, на­чиная с третьей недели, бухгалтер окончательно закрепил для свиданий, уже навсегда, два дня в неделю: понедельник и пятницу.

– - Это что же?
– - спросила она тогда недовольно.
– - Почему так мало?

– - Надо экономить себя, -- отвечал он с мужской эгоистич­ной каменностью в лице.
– - Согласно требованиям науки.

По ее губам скользнула насмешливая улыбка.

– - Любовь по расписанию, любовь по календарю, -- пре­зрительно поджав губы, повертелась она на каблучках в одну сторону и другую.

– - Пусть будет "по расписанию", пусть будет "по календа­рю", -- с неумолимостью победителя, твердо, как скала, стоял он на своем.

Давно не испытывал Шурыгин такого спокойствия, такого здорового довольства, как в этот счастливый период своей жиз­ни! И все-таки какой-то червь где-то внутри точил его...

Сперва ему казалось, что ему недостает самого малого пустяка, потом все яснее чувствовалось, что дело тут вовсе не в пустяке, а в чем-то весьма существенном. Валя... Она хороший человек, но подходящая ли она ему пара во всех отношениях?

И ехал ли он в трамвае на службу или со службы, ходил ли по магазинам и тротуарам пешком, принимал ли посетите­лей в Центросоюзе, обедал ли в столовой, бывал ли на общих собраниях служащих, -- всегда и всюду всех встречавшихся ему примечательных женщин он неизбежно сравнивал со сво­ей Валей. У одной фигура была несравненно соблазнительней, чем у Вали; другая переворачивала в нем душу красотой сво­его лица, за которым, казалось, таился неиссякаемый кладезь самых чудеснейших, самых важнейших возможностей; третья действовала на обоняние, обдавала его благоуханием такой юной девственной свежести, что верилось: начни с такой жить -- и сам станешь таким же юным, поступишь на первый курс университета и будешь вместе с ней гоняться по улицам с книжками... Эта берет красками, у ней волосы интересные, светлые, как солома; одни эти волосы в домашнем обиходе могут дать приятное отдохновение для глаза после дневных конторских трудов. А у этой волосы еще интереснее, оранже­вые, как кожура апельсина... И все это разнообразие, все это богатство мира, созданное Богом для человека, проходит мимо него и будет проходить, потому что он сидит, как старик, при­крепленный с того злополучного дня к своей Вале. Что же такое, в конце концов, его Валя? Что в ней такое есть и чего в ней такого нет?