Чтение онлайн

Для порабощения себе свободной невесты Христовой коварная светская власть [158] первее всего усильно попеклась отторгнуть дщерь от материнского лона, отсечь всякую зависимость частной Греческой Церкви от великой всеобщей Греческой же Церкви, от которой частная заимствует свое существование, и которой в лице своих пастырей произносила обет неразрывной и непоколебимой верности, и от которой всякое, даже самомалейшее уклонение есть нарушение догмата единства Всеобщей Церкви Православной. К достижению своего законопреступного намерения власть неправоверная через еретических своих служителей принудила прещениями и угрозами всех пастырей верховных новоосвобожденного Греческого царства, призывая их по единому каждого в столицу, подписать аки бы общее и свободное от лица всех к правительству прошение о даровании новой их Церкви самоглавой, независимой ни от какой иной духовной власти свободы устроением для управления церковными делами собственного полновластного в действиях своих Синода. По поводу сего беззаконно вынужденного, беззаконного (вероломным отступничеством здешне греческих архиереев от законного их начальника Патриарха Цареградского) обращения православных пастырей к еретическому правительству еретическое правительство смелой рукой отвергло ветвь от древа, от которого та заимствовала всю свою жизненность, дерзновенным гласом нечестия провозгласило Церковь Новогреческого царства свободной, независимой, самоглавной, не признающей над собой никакой власти, кроме царской, и то токмо относительно временного ее положения. Сия последняя оговорка есть токмо сеть уловляющая. Составлен Синод из пяти архиереев и прокурора под председательством одного из числа пяти, и все сии члены Синода обязуются особою при вступлении в звание свое присягой хранить всеми силами с верностью царю помянутую мятежническую противу Царя Царей независимую свободу Церкви, обязуются еще не иметь отнюдь ни частного, ни общего от себя сношения ни с какой посторонней властью, светской и духовной, с соблюдением православного учения, которое уже нарушено и потоптано самым незаконным незаконного Синода установлением в главном догмате единства неразделимого Церкви Христовой. Предписаны статьи обязанностей Синода, коварно и даже поругательно провозглашаемого полновластным во всех своих действиях, а паче относительно догматической части; ибо вслед за сими провозглашениями помещаются оговорки лукавого правительства и исключения в пользу свою, так что никакое, наконец, постановление Синода, ни по части благочиния, ниже догматов, не обнародывается без предварительного утверждения светской верховной властью еретической. Новоучрежденный отступнический Синод порабощен совершенно сей враждебной власти и попирается ее ногами с посрамлением; ибо не токмо без соизволения царского ни одна его бумага света не видит, но и самого царского прокурора так велико над Синодом полномочие, что в случае отсутствия его, какое бы Синод всеобщим согласием ни составил определение, остается оно недействительным. Наконец, полновластный в действиях в действиях своих по провозглашению царского объявления Синод не имеет ниже доступа к царю прямо, а подчинен министру просвещения, и ему, яко начальственному лицу, должен представлять все свои решения, и от него зависит, утвердить их или пренебречь, и сие последнее обстоятельство, к прискорбию, оказывается нередко. Таким образом, Синод ниже тени власти над Церковью не имеет, а власть сия находится в руках правительства светского неправоверного, и что от того для Церкви может породиться, кроме бесчестия и поношения и, наконец, изменения и оскудения самого православия? Опыты доказали истину сего опасения. Монастырей две трети уничтожено с присвоением имуществ их казне, так что самые священные церковные утвари продаваемы были с общественного торга. В монашество вступать никому вновь не позволяется, и не сказано даже, до какого времени запрещение сие будет продолжаться. Духовенство, находящееся в крайнем невежестве, остается в оном без всякого со стороны правительства попечения; ибо не токмо ни одно духовное училище в пользу Церкви не заведено на иждивение отнятых от Церкви имуществ, в котором бы преподавалось православие во всей его неприкосновенности от всякого еретического лжемудрия, но, напротив – самое правительство, не внимая даже воплю лиц духовных, явно покровительствует обильному посеву плевел протестантизма на ниве Церкви Православной. И здесь, в столице, и по многим другим городам американские миссионеры, не жалея золота своего, которого имеют богатство великое, завели для детей обоего пола многие училища взаимного обучения и, пользуясь невежеством и бедностью родителей, набирают во множестве мальчиков и девиц для воспитания на собственное иждивение, которым и внушают и преподают явно хульные свои толки противу почитания святых икон, святых мощей, святых угодников Божьих, и Самой Святейшей Святых Приснодевы Богородицы, и вообще противу всего православного, общественного богослужения, изрыгая хулы свои и на самую божественную бескровную жертву. Развращая невинный возраст детский в самом его цвете для произращения от сих духом хуления их напоенных отраслей горьких для царства плодов отступления от православия к протестантству, не оставляют они без повреждения и простых сердец невежествующего народа, печатая для него на простонародном языке во множестве и безденежно раздавая разные книжицы, ядом лжеверия их исполненные. Тако казнь следует за преступлением. Праведен еси, Господи, и прави суды Твои! Церкви, расторгшей на себе узы единства с матерью своей, отвергшей от себя иго спасительное покорения детского священнейшей власти материнской, от которой получила и рождение свое и освящение, Отец Небесный посмевается, предав в плен крепость ее и доброту ее в руки врагов, и поползнувшуюся ко мнимой свободе поверг в оковы рабства постыдного и тяжкого. При всем том, однако ж, долготерпение Господне еще ожидает обращения отступницы. Ибо хотя ветвь и совершенно отсечена от древа, однако же есть еще надежда приживления, ибо хотя и одной токмо корой, но придерживается еще дерева; а когда и кора сия оторвется, тогда уже совершенное отпадение и по времени истление ветви последует необходимо; кора, придерживающая еще ветвь ко древу, – разумеется, молчание (в чаянии покаяния) Матери Церкви и непроизнесение суда отвержения над дщерью отступницей. Когда сей суд общей нашей матери произнесется, тогда доселе еще продолжающиеся быть братьями нашими по вере соделаются для нас чуждыми, и священство их для нас не священно и святыня их для нас не свята, и расторгнется до конца весь союз нашего с ними духовного общения; к учреждению сего угрожающего преступнице дщери суда надлежит ей немедленно обратиться с покаянием и слезами к матери и, испросив прощение дерзновеннейшему своему начинанию, мнимую свою свободу торжественно потоптать ногами пред лицем всей Вселенной Православной Церкви и паки с покорностью преклонить выю свою под ярем законной материнской власти, дабы паки с нею и чрез нее и со всею Святою Единою Апостольскою Церковью единствовать неразрывно к освящению неотъемлемому.

К сему вожделенному воссоединению, которое чем дольше отлагается, тем труднейшим становится, не видно ниже малейшего здесь приступа. Впрочем, Богу вся возможна; буди воля Его святая! Остаюсь весь твой,

грешный монах Аникит.

Еще нечто о Церкви

Основанный на вероломстве Синод не имеет, как тому и быть следует, в действиях своих благословение свыше. Видит деющееся в очах его многое и великое зло и покушается иногда возопить гласом прещения, но вопли его подавляются в Министерстве просвещения и остаются для Церкви неслышными. В частности, добросовестные члены чувствуют на себе тягость гнета Божьего в совести своей, но поелику надлежит готову быть к исповедничеству для покушения к приведению вещей к должному единства началу, то немощь человеческая остается в бездействии, выжидая случая и времени, дабы и послужить Церкви, и не раздражить власти, и себя не подвергнуть страданиям. По сие время все еще молчит мертвым молчанием. Иные простейшие утешают себя тем, что догматы православия все остаются неизменными и что в учреждении Синода они суть токмо подражатели нас – русских. Но утешение сие ложно и ничтожно. Догмат единства со всей Церковью, клятвой запечатленный, испровержен, а за сим вслед не преминут возникнуть и разные иные плевелы, ибо трудно матери, явно родительницы священную над собой власть потоптавшей, удержать чад своих в детском послушании, которых собственный ее пример, всякого слова ее сильнейший, поучает непокорению. На нас сослаться им не можно. Ибо наш Синод учрежден вместо Патриарха, которого престол сооружен был в России по общему согласному благословению от всех святых патриарших во всей Православной Церкви престолов. Наш Синод есть токмо местоблюститель патриарший, и, однако же, существование оного утверждено материнским благословением Великой Греческой Церкви. Честь и слава нынешнему Патриарху Вселенскому Григорию. По имени его тако и дела его. Бодрствуя бодростью неусыпной на божественной страже, он сильно поражает волков, в стадо его вторгшихся, и блюдет овцы своя от их поглощения; рукой крепкой исторгает корень злоупотреблений в клире и мудрейшие приемлет меры ко введению и утверждению истинного в пастве своей благочестия. Уставил места и поставил лица достойные, содействующие к истреблению симонии, к проповеданию чисте Слова Божия, к научению юношества беспримесному православию по преданиям соборным и отеческим. Обличил плевосеятелей, раскрыв пред Церковью своей лжемудрие их пагубное, начав от Лютера и его последователей, и нынешних, тем же духом лжи напоенных лжеапостолов американских. Отнял у них возможность вредить стаду избранному чрез заведение своих училищ и печатание своих книжиц. Запретил верным под страхом отлучения вверять детей своих под благовидным предлогом просвещенного воспитания иноверцам на растление в юных сердцах православной веры. Одним словом, бдит недремленно стражу нощную о стаде своем словесном, яко добрый и бодрый пастырь. Он, конечно, не оставляет обращать взор отеческого своего попечения и на отторгшуюся от лона его дщерь свою, здешнюю Церковь. Но медлит, еще долготерпя и ожидая ее очувствования и обращения; конечно, и наша цареградская миссия преклоняет его к таковому общеполезному долготерпению. Но здесь так медлят воспользоваться оным, что даже отъемлется почти надежда, воспользуются ли оным когда, несмотря на советы и внушения спасительные нашего посольства, не могущего явно вмешиваться в дела здешней Церкви, дабы от врагов и завистников не быть оклеветану в политических замыслах под видом ревности к вере и не побудив явной к себе вражды правительства. Какие будут от всего сего дальнейшие следствия, ведомо единому Всевидцу. Между тем, народ, беды своей не знающий, продолжает именовать себя православным, хотя уже от всех прежних собратий своих, чад Великой Церкви, провозглашается еретичествующим и общения их чуждым. Бедственное и страшное положение! Спаси, Боже, люди твоя и благослови достояние твое!

* * *

Вышеприведенному письму о. Аникиты придавалось немаловажное значение, когда оно, в копии, сообщено было московскому митрополиту Филарету, который в октябре 1837 года писал по поводу его: «Описание бедственного положения Церкви Греческого королевства (если может она в настоящем положении называться Церковью) есть второе для меня свидетельство о сем от членов православной иерархии. Предшественник о. Аникиты при афинской миссии [159] описывал оное согласно с ним. Я видел печатную книжицу, изданную в Греции американскими методистами на греческом языке, в которой нагло возражают против преданий и установлений Православной Церкви и явно вызывают греков преобразовать, то есть разрушить ее в Греции. Смешение неожиданное! Правительство по нации немецкое, по вере латинское в земле греческой благоприятствует американцам, методистам» [160] .

Священник В. Жмакин

Во время путешествия своего по Сирии иеромонах Аникита получил в Яффе предписание Святого Синода о назначении его к Русской миссии в Афинах и 11 августа 1836 года прибыл в афинский порт Пирей, где выдержал карантин. Жизнь отца Аникиты в Афинах была не только продолжением прежней жизни его, но гораздо строже и совершенно труженическая, хотя он пользовался беспредельным уважением жителей и мог иметь на них большое влияние, которое, конечно, было весьма полезно для политических видов нашего посланника, но по кротости нрава и отвращению к делам житейским никогда не вмешивался в дела партий, раздирающих Грецию. В пище своей, как и в других условиях жизни, он являл пример необыкновенной воздержанности; занимался изучением нового разговорного греческого языка и служил обедню во всякий полиелейный праздник, не только в воскресные дни; при таких правилах пребывание его в Афинах не могло ознаменоваться чем-либо примечательным; впрочем, желание брата его есть только узнать подробности кончины, потому я и приступлю к описанию ее. Первые признаки болезни обнаружились после сретенской обедни в 1837 году. Причина ее была следующая: преподобный Аникита имел обыкновение брать два раза в день ванную холодной воды; отслужив обедню 2 февраля и вспотевши во время совершения обрядов, он сел в ванну, застудив геморрой, которым страдал несколько лет (в этом есть разница с «Киевскими воскресными ведомостями», где смерь его описана подробно и где болезнь его из приличия показана иною); при нем не было тогда никого, кто бы мог предостеречь его. За масляницей последовала третья неделя поста; жар, терзавший его внутренность, еще более увеличился постом, который он соблюдал с чистого понедельника до четверга; все это время он не хотел принимать даже пития. Когда болезнь развилась, посланник и прочие знакомые, принимавшие в нем большое участие, советовали призвать доктора, но доблестный муж отверг их советы и, всегда готовый к смерти, отвечал: «Доктор мой – Бог»; несмотря на слабость, он продолжал служить обедни, но не всякий день, а только по воскресным дням. Чрез месяц по случаю недуга отец Аникита согласился на личные просьбы друзей и призвал к себе доктора; медик объявил невозможность лечить его, но взялся поддержать существование больного до отъезда в Россию, о чем иеромонах подал просьбу предшествовавшего месяца вследствие неприятностей, которые делали ему подчиненные его певчие. Бежал из корпуса, говорил он, чтобы избавиться от беспокойств, и теперь встречаю те же самые. В Светлое Христово Воскресенье он служил в последний раз, но так был немощен, что его водили двое под руки; совершив молебствие в радостный для христиан день Воскресения Христова, преподобный Аникита слег на одре смерти; до самых последних минут он сохранял удивительное спокойствие духа, рассудок; дар слова оставил его за пять часов пред кончиной. 3 июня собрался консилиум, на котором присутствовал королевский доктор; так как покойный отец Аникита знал много языков, то медики удалились рассуждать в другую комнату и оставили с ним диакона. «Верно, они пишут приговор», – сказал иеромонах и требовал, чтобы ему откровенно высказали решение земных судей жизни; диакон, знавший твердость и готовность к переходу в высший мир, отвечал, что России ему уже более не видать; тогда удрученный горестью старец промолвил: «Скоро предстану пред Судию моего», – и заплакал; чрез несколько времени он спросил о сроке, определенном медиками, и, узнавши его (он мог продолжиться не более трех дней) сказал: «Господи, изведи из темницы душу мою». На другой день заказали обедню; отходящий к Творцу пламеннейший почитатель Его принял святое причащение и соборовался; по совершении этих важных христианских обрядов иеромонах совершенно успокоился и беспрерывно читал молитву: «Господи Иисусе Христе, помилуй грешного». В тот же день он получил увольнение от миссии и позволение возвратиться в Россию. «Слава Богу, я теперь свободен», – сказал он, узнавши приятную для него новость; но, вспомнивши приговор медиков, переменил намерение свое о возвращении в родной край и просил, чтобы его с постелью тотчас перенесли на судно и отправили на Афонскую Гору, где затем схоронить кости свои. Диакон немедленно донес о том посланнику, который, не надеясь, чтобы больной мог перенести поездку до порта, приказал ему успокоить его и сказать, что будет хлопотать о найме удобного судна. Диакон передал ему слова посланника и спросил последнюю его волю, а также что он прикажет написать к своим братьям; монах отвечал: «Умирающий не имеет ни братьев, ни сестер, и все, что по смерти останется, пошлите на Афонскую Гору». В Иерусалим пред болезнью своей он посылал келейников с 2000 рублями денег и священническим увещанием. 5 июня диакон с певчими пришли проститься с ним; он всех их благословил образами и крестами и давал наставления, приличные возрасту и поведению. В тот же день приходило к нему множество греков, почитавших за счастье получить благословение от уважаемого ими священнослужителя; пред тем как у него отнялся язык, он сделал распоряжение о похоронах своих и велел положить его в гроб в следующем платье, нарочно им для этого случая заготовленном: власянице, парамоне, освященными на Гробе Господнем в Иерусалиме, и шапочке черного бархата, которую он надевал на святого Митрофана в Воронеже. В ночь с 5-го на 6-е [161] число в третьем часу утра прославившийся христианской добродетелью и рвением к вере Христовой преподобный Аникита испустил дух; глаза его во время болезни были мутные, пред смертью прояснились; несомненно, святой отец увидел отверстое для него Небо. За два дня перед кончиной он изъявил желание быть похороненным на Афонской Горе. Тело его начало портиться сутки после спустя смерти и было положено в монастыре Св. Михаила Архангела, на три часа к востоку от Афин. На погребении присутствовали Синод, священники и почти все народонаселение Афин; непритворный плач и соболезнование были даны праведнику. От оставленной им паствы через три года кости его перенесутся на Афонскую Гору; время его выходит в нынешнем 1840 году летом [162] .

Священник В. Жмакин

Императорская Российская академия, выслушав с особенным удовольствием помещенную прошедшего года в «Одесском вестнике» красноречивую статью под заглавием «Краткое известие о жизни и смерти иеромонаха Аникиты» [163] , пожелала видеть жизнеописание сего во многих отношениям замечательного члена своего более полное и возложила на меня составление оного. Представляя этот труд во внимание почтеннейших сочленов моих, считаю нужным предварить, что, невзирая на родство и дружбу, соединявшие меня с покойным, я старался в повествовании своем сохранить совершенное беспристрастие. Следуя неуклонно за истиной, я не мог, однако, не отдавать похвальным подвигам заслуженной ими признательности, будучи побуждаем к тому не столько уважением к памяти утраченного нами члена, сколько самым свойством добродетели, которой красоту и сладость невозможно описывать без умиления. Так, прикоснувшись к ароматам, нельзя не распространить благоухания в воздухе или, открыв покров храмины, воспятить проникнуть в нее свету солнечному. При всем том я надеюсь, что вы, милостивые государи, как строгие и вместе справедливые судьи, признаете и в сем случае, что я не свыкся с лестию, да и кстати ли употреблять ненадежные прикрасы вымысла, воздавая дань благодарности человеку, который во всю жизнь свою чуждался лжи и ненавидел ее? Приступая затем к делу, я буду говорить, во-первых, о князе Шихматове, во-вторых, о иеромонахе Аниките.

Князь Сергий Александрович Шихматов родился 1783 года [164] в Смоленской губернии Вяземского уезда, в сельце Дернове. Отец его оставил военное поприще еще в молодости и женился на дочери соседа, девице Иевлевой; оба они, служа живым примером благочестия и супружеского согласия, внушали сыну смирение и страх Божий с раннего детства. Наученный грамоте, следуя обычаю наших предков, по Часослову и Псалтири, отрок Сергий от самых юных ногтей употребляем был к чтению псалмов и молитв на всенощных бдениях, которые пред всяким праздничным днем постоянно совершались в дому родительском, и таким образом, с одной стороны, навыкал в славословии Всевышнему, а с другой – неприметно знакомился с неподражаемыми красотами наших священных и церковных книг, выраженными сильным и благозвучным языком славянским. Между тем он с особенной легкостью обучался началам языков французского и немецкого, также общим приготовительным наукам, обнаруживая необыкновенные способности. Его острые слова и ответы не по летам часто приводили в изумление и учителя, и родителей. При столь благоприятных надеждах, едва князь Сергий достиг десятилетнего возраста, как имел несчастие утратить нежного отца, и притом таким случаем, который оставил в нем неизгладимое впечатление. 25 сентября, на память преподобного чудотворца Сергия Радонежского, которого имя носил на себе юный князь Шихматов, родитель его отправился вместе с ним к обедне расстоянием около пяти верст. Осматривая там новую, едва только отстроенную им каменную церковь и возвращаясь домой в ненастную погоду, он занемог горячкой и чрез неделю скончался к неизъяснимой горести своего семейства. Отрок Сергий, присутствовавший при его назидательной кончине, не только любил рассказывать о том впоследствии со всеми подробностями, но и передал ее потомству в следующих пламенных стихах:

После покойного князя Александра Прохоровича Шихматова осталось девять сыновей, из коих Сергий считался шестым, и три дочери. Большая часть этих сирот требовала еще неослабного попечения, и печальная вдова посвятила дни свои молитве, воспитанию детей и сельскому хозяйству. Князь Сергий на тринадцатом году отправлен в Санкт-Петербург для определения в Морской кадетский корпус вместе с двумя другими братьями, но при поступлении последних в сие заведение должен был как младший, к крайнему своему прискорбию, возвратиться на родину, за излишеством. Это, по-видимому, неблагоприятное обстоятельство послужило к существенной пользе князя Шихматова, ибо доставило ему случай провесть целый год в кругу соседственного семейства просвещенной благодетельницы дома его Дарьи Ивановны Уваровой, которая пеклась о нем с материнской нежностью и предлагала ему все средства к образованию наравне с собственными детьми своими. После такого приготовления он принят в Морской корпус, через год произведен в гардемарины и, пробыв там еще два года, кончил полный курс наук. Так велико было прилежание его и столь быстрые оказывал он успехи! Но как сему отличному питомцу не совершилось тогда семнадцати лет – необходимое условие для выпуска в офицеры, то и надлежало ему, опередившему возраст познаниями, оставаться в корпусе еще около года до пожалования в мичманы, которое последовало не ранее октября 1800 года. Князь Шихматов тогда же назначен сотрудником в Ученый комитет, существовавший при Адмиралтействе Коллегии, и потому оставлен в Санкт-Петербурге. Летом, однако, он был посылаем на кораблях в плавание по морям Балтийскому и Северному и разновременно посещал Стокгольм, Карлскрону, Данциг, Росток, Любек и Копенгаген. В сию-то эпоху он имел счастие заслужить внимание нашего почтеннейшего президента и стяжать постоянное покровительство этого любомудрого мужа. Из других лиц, благоприятствовавших проявлявшемуся в молодом морском офицере таланту, нельзя не назвать здесь с искренней признательностью адмирала графа Николая Семеновича Мордвинова и генерал-лейтенанта Логина Ивановича Голенищева-Кутузова. В 1804 году князь Сергий Александрович перемещен из флота в Морской кадетский корпус, где и находился до самого увольнения от службы, участвуя от времени до времени в разных морских походах; 1808-го произведен в лейтенанты, а 1813 года – в капитан-лейтенанты. В 1811 году, при учреждении Императорского Царскосельского лицея, князь Шихматов был приглашаем занять место инспектора сего для цвета дворянского юношества предназначенного заведения, но он не рассудил за благо воспользоваться этим приглашением и остался в прежнем звании. Во все время юности он усердно занимался русской словесностью, продолжал просвещать ум науками и кроме языков французского и немецкого, в которых приобрел основательные сведения в корпусе, обучался языкам английскому, латинскому и греческому. Многие справедливо удивлялись редкому терпению, с каким он старался усовершенствовать себя в последних даже до тридцатилетнего возраста. Такое постоянство вознаграждено, однако, вожделенными последствиями, и он наконец достиг до того, что владел свободно пятью иностранными языками. В глубоком знании славянского языка, которого он постиг все тонкости, могли с ним сравниться разве только немногие из отличных филологов наших. Замечательно, что вместе с тем как образ мыслей князя Шихматова начал принимать духовное направление, в нем родилось желание подробнее ознакомиться с анатомией, так что он по целым часам провождал в изучении сей науки, присутствуя при рассечении трупов.

Князь Шихматов очень рано почувствовал склонность к поэзии и предался ее сладостному влечению. Прежде всего он начал писать басни, но советы некоторых известных писателей, не одобривших эти опыты, заставили его скоро отказаться от них. Он беспрекословно повиновался приговору строгих судей своих, и ни одна из его басен не увидела света. Затем он обратился к другим родам стихотворений, и важнейшие поэтические произведения его появлялись в следующем порядке: 1) «Опыт о Критике», соч. Попе, перевод с английского, 1806 года; 2) «Пожарский, Минин, Гермоген, или Спасенная Россия», 1807; 3) «Песнь Российскому слову», 1809; 4) «Петр Великий», лирическое песнопение, 1810; 5) «Ночь на гробах», подражание Юнгу, и 6) «Песнь Россу», 1812; 7) «Ночь на размышления», 1814; 8) «Песнь Сотворившему вся», 1817; и 9) «Иисус в Ветхом и Новом заветах, или Ночи у Креста», 1824.

Здесь кстати упомянуть о двух еще не напечатанных стихотворениях, которые надлежит отнести к последующему времени: а) «Зерцало царских должностей» и б) «Псалтирь десятострунный», содержащий в себе преложение десяти псалмов, отличнейших по заключающемуся в них пророчественному и иносказательному смыслу.

Стихи князя Шихматова удостаиваемы были лестного внимания блаженной памяти государя императора Александра I, ознаменовавшего, между прочим, благоволение свое к молодому поэту всемилостивейшим пожалованием ему в 1812 году пенсии по 1500 рублей в год. В данном по этому случаю высочайшем указе сказано, что он «трудами и прилежанием к наукам усовершенствовав природные дарования к стихотворству, обратил оные в сочинениях своих на пользу словесности и благонравия» [166] . Незадолго пред тем при определении лейтенанта князя Шихматова по высочайшему повелению в гвардейский экипаж с оставлением и при Морском корпусе объявлено ему исправлявшим тогда должность министра морских сил, что «честь, которой он удостоен, есть новое свидетельство монаршего благоволения к полезным его в словесности упражнениям и всемилостивейше дарована, дабы поощрить его к продолжению оных». Российская академия избрала князя Шихматова действительным членом 1809 года, когда ему едва минуло двадцать шесть лет, а 1811-м, при самом учреждении «Беседы любителей русского слова», он поступил и в это ученое общество с тем же званием. В 1817 году Академия в вознаграждение литературных трудов его присудила ему большую золотую медаль с надписью «Отличную пользу российскому слову принесшему».

Усердие к службе нашего сочлена также не осталось без достойного возмездия: он всемилостивейше награжден орденами Св. Владимира и Св. Георгия 4-й степени [167] . В 1824 году, по ходатайству бывшего тогда министра народного просвещения адмирала Александра Семеновича Шишкова, капитан-лейтенант князь Шихматов удостоен беспримерной в его чине милости – высочайшего назначения в члены Главного правления училищ с оставлением и при прежних должностях. 1827 года, ноября 9-го, при увольнении по прошению вовсе от службы он пожалован в капитаны 2-го ранга и за свышетридцатилетнее беспорочное прохождение оной получил в пенсию половинное жалованье сверх дарованной прежде пенсии.