Чтение онлайн

закрадывалось мне в душу при мысли, что мне нужно вновь привыкать к

европейскому образу жизни. Чрезвычайно непривычным мне представлялось и

спо-койное пребывание в течение нескольких недель на одном месте. Были также

некоторые другие европейские обычаи, к которым я приспосабливался с трудом.

Прежде всего, слишком тесной и давящей мне казалась одежда; волосы,

которые я начал отращивать, ощущались гру-зом на голове, а когда я слышал,

как несколько европейцев, стоя в комнате друг против друга, разговаривают,

оживленно жести-кулируя, мне всегда представлялось, будто они все так

возбуж-дены, что в следующий момент вцепятся друг другу в волосы. И какими

смешными казались мне даже военная выправка и твердый шаг французских

офицеров, находящихся на пер-сидской службе! Внутренне я радовался гордой

подтянутости моих европейских земляков, ведь контраст с вялой походкой

сутулящегося жителя Средней Азии, к которой привыкли мои *[227] *глаза и

которую я сам усвоил, слишком бросался в глаза, и его нельзя было не

заметить.

Перечислить все обилие впечатлений, которые вызывала у меня столица

Ирана, было бы слишком трудно. Кто знает разницу между жизнью на Востоке и

на Западе, тому едва ли нужно говорить, что Тегеран по сравнению с Бухарой

был для меня Парижем.

Велико было удивление "всего Тегерана", когда стало из-вестно о

счастливом завершении моих приключений. Такийе (разрешенное исламом

искусство перевоплощения) является у жителей Востока известным и хорошо

разработанным делом, но им было непонятно, как это френги тоже может быть

таким умелым в этом искусстве. Они бы, конечно, не так сильно завидовали

моему успеху, но им очень понравилась шутка, которую я позволил себе с их

заклятыми врагами, суннитскими татарами.

Несмотря на то что Персия - ближайший сосед государств, расположенных в

пустынях Туркестана, представления персов об этих странах очень путанны и

даже фантастичны; все обращались ко мне, чтобы получить сведения о них. Я

был приглашен к некоторым министрам, а позже мне посчастливилось даже быть

представленным Его Персидскому Величеству. Шах осведомился обо всех своих

высокородных братьях на далеком Востоке, и когда я указал на их политическую

незначительность и сла-бость, он не удержался от некоторого бахвальства и

сказал везиру: "С 15 тысячами человек можно было бы всему положить конец".

Разумеется, восклицание после катастрофы в Мерве: "Каввам! Каввам! Redde

mini meas legiones"^145 - былo совер-шенно забыто. (Неудачный поход против

Мерва, направленный, как я заметил, собственно, против Бухары, был

предпринят под руководством неспособного и подлого придворного, который

носил титул Кавам эд-Доуле ("прочность государства"). Все беды, как и

крупное поражение, которое персы потерпели там от текинцев, произошли только

по вине этого офицера. Он оценивал туркмен так, как Вархерусков в

Тевтобургском лесу, но был слишком труслив, чтобы принять такой конец, как

римский полководец. И его монархом был не Антоний^146 . Может быть, и он

кричал: "Redde mihi meas legiones", но его удалось успокоить 24 тысячами

дукатов; подлый трус и поныне занимает видный пост в Персии.)

В беседе мы коснулись также Герата. Наср эд-Дин-шах спросил, как

выглядит сейчас город и что делают жители. Я ответил, что Герат превращен в

развалины, а жители молятся о благе Его Персидского Величества. Шах сразу

понял, на что я намекаю, и быстро, как он обычно говорит, сказал, подобно

лисе в басне: "Таких разрушенных городов я не люблю". В конце аудиенции,

которая продолжалась полчаса, государь выразил удивление по поводу моего

путешествия и наградил меня в знак особой милости орденом Льва и Солнца

четвертого класса, после чего мне пришлось сделать для него краткое описание

своего путешествия.

*[228] *28 марта, в тот самый день, в который я в прошлом году начал

свое путешествие в Среднюю Азию, я покинул Тегеран, чтобы отправиться через

Тебриз в Трабзон. До Тебриза меня сопровождала прекрасная весенняя погода, и

можно легко во-образить мои чувства, когда я вспоминал об этих же днях

прошлого года. Тогда каждый шаг приближал меня к дикому варварству и

неизвестным опасностям, теперь же - к цивилизации и дорогой родине. Глубоко

трогало меня участие, которое выражали мне в пути европейцы. В Тебризе это

были мои замечательные друзья, швейцарцы Ханхарт и другие, и англий-ский

вице-консул мистер Аббот, в Эрзеруме - мистер Маджек (Majack), в Трабзоне -

мой ученый друг доктор Блау, но особенно господин Драгорич (Dragorich),

первый - прусский, второй - ав-стрийский консул, которые своей

предупредительностью и брат-ским приемом сделали меня своим вечным

должником. Эти господа знают тяготы путешествия по Востоку, и признание с их

стороны - лучшая награда, которую может ожидать путешест-венник.

Подобно тому как, покинув Курдистан, я больше не мог обнаружить в

чертах османа ничего восточного, так теперь в Стамбуле я увидел только

великолепно расписанный занавес восточной жизни, не существующей на самом

деле. Только три часа довелось мне пробыть на берегу Босфора, и я был

счастлив, что, несмотря на столь короткий срок, сумел нанести визит барону

фон Прокеш-Остену, неутомимому ученому и дипломату, и я навсегда запомнил

его добрые советы относительно работы над этими мемуарами. Затем я

отправился через Кюстендже в Пешт, где оставил своего спутника-дервиша,

муллу из Кунграда, который сопровождал меня от Самарканда. (Как этот бедный

хивинец, попавший вместо Мекки в венгерскую столицу, глазел на все и