Чтение онлайн

1840-е годы были временем масштабных политических идей и событий. Для Шопена и Санд десятилетие началось с посещения Траурно-триумфальной симфонии Берлиоза, написанной в память о десятилетней давности Июльской революции. Санд все больше увлекалась радикальными идеями, Шопен – нет. В 1843 году бывшая ученица Бетховена Беттина фон Арним (в девичестве Брентано) написала книгу в защиту республиканских идей: даже Мендельсон раздумывал над оперой с сюжетом из времен немецкого крестьянского восстания на либретто своего экстравагантного друга Эдуарда Девриента. В революционный 1848 год больной Шопен отправился в Лондон подальше от парижского шума и брожения, беспокоясь за своих друзей во Франции и Польше. Шуманы были в Дрездене, она – испуганная, он – взволнованный и вдохновленный наступившей после долгого периода душевного расстройства ремиссией, что вызвало к жизни поток сочинений и политических статей. В начале мая 1849 года они попали в эпицентр политических событий, сбежав от выстрелов баррикад и перспективы призыва на военную службу во время Дрезденского восстания со старшим ребенком, семилетней Марией, и оставив младших детей: они укрылись у друга, откуда Клара (которая была на седьмом месяце беременности) отправилась в три часа ночи в Дрезден и нашла младших детей дома под присмотром невнимательной няни мирно спящими. Когда восстание было подавлено, Шуманы обнаружили, что улицы «кишат пруссаками» [752] . Лист, оставаясь в Веймаре, помог Вагнеру бежать из Германии после его участия в Дрезденском восстании. Шуман после периода депрессии, вызванной возбуждением начала 1849 года, быстро написал серию «баррикадных маршей», которые были опубликованы под более нейтральным названием «Четыре марша».

События 1848–1849 годов изменили музыкальный мир, до некоторой степени создав средний класс, охочий до развлечений, прежде доступных только высшему обществу, в то время как железные дороги уменьшали европейские расстояния для исполнителей, издателей, устроителей концертов и роялей. Как говорит писатель Пол Килди, «Во Франции салон был инкубатором музыки Шопена, но стражем ее стал концертный зал» [753] .

В середине столетия многое закончилось и кое-что началось.

Шуманы думали переехать из Дрездена в Берлин, отчасти в силу дружбы Клары с сестрой Мендельсона Фанни Гензель. Но Фанни неожиданно умерла от удара в мае 1847 года. Феликс сочинил Струнный квартет № 6 фа минор в качестве «реквиема по Фанни», однако умер по той же причине (к несчастью, распространенной в семье) шестью месяцами позже. Ему было 38 лет. Шуман, Мошелес и датский композитор Нильс Гаде несли его гроб.

Странные отношения Шопена с Санд подошли к концу после ссоры с обоими ее детьми. После печального обмена письмами в июле 1847 года она написала ему: «Прощайте, мой друг, желаю вам быстрого выздоровления от всех ваших недомоганий, на которое я ныне надеюсь (у меня есть на то основания), а я буду благодарить Бога за странную развязку этой девятилетней дружбы. Сообщайте мне иногда новости о себе» [754] . После их случайной встречи годом спустя она записала: «Я пожала его дрожащую холодную руку. Я хотела заговорить; он убежал. Я полагаю, была моя очередь сказать ему, что он больше не любит меня, но я пожалела его и оставила все в руках Провидения. Я больше не собиралась встречаться с ним» [755] . Во время утомительной поездки в Лондон в 1848 году Шопен последний раз выступал на публике. Он провел большую часть 1849 года в Париже, общаясь с внимательным Делакруа, который прилежно записывал его мысли о Моцарте, Мейербере, Бетховене, Берлиозе и Санд, о которой тот говорил без горечи. Он умер в октябре в возрасте 39 лет.

В 1847 году Лист встретил замужнюю княгиню Каролину Витгенштейн, еще одну эксцентричную красавицу, которой немыслимо богатый отец в детстве давал сигары, и провел зиму в ее имении в Вороновцах в центре Украины. Отношения с ней будут определять всю оставшуюся его долгую и бурную жизнь, хотя попытки аннулировать ее брак через папу и российского царя так и не принесут плодов.

В 1850 году Шуман наконец-то попал на оперную сцену со своей оперой «Геновева», дирижируя исполнениями ее, которые посещали многие ведущие фигуры музыкального мира. Успех был относительный. В том же году он принял пост в Дюссельдорфе. Все начиналось хорошо, он вновь испытал творческий подъем. Однако неэффективность его как дирижера вскоре стала очевидна. В июле 1853 года у него случился удар. В конце 1853 года произошли две важные встречи: с юным скрипачом Иоахимом, для которого он написал Концерт для скрипки с оркестром ре минор и, 30 сентября, с новым другом Иоахима, 20-летним Иоганнесом Брамсом. Они с Брамсом и еще одним композитором написали сонату для Иоахима, основанную на девизе того в бетховенском духе, «Frei aber einsam» («Свободный, но одинокий»). Шуман в статье под названием «Neue Bahnen» («Новые пути») превознес многообещающий талант своего юного друга и ученика Брамса подобно Симеону Богоприимцу, который говорит: «Ныне отпущаеши…» – и передает факел.

В конце 1853 года Шуманы гастролировали по Северной Европе, вновь встретив Брамса. В начале 1854 года Шуман сообщил о возращении «болезненных слуховых симптомов» и галлюцинаторных видениях ангелов, демонов, тигров и гиен [756] . 27 февраля он незаметно выскользнул из дома, забежал на мост через Рейн и бросился в бурную воду. Спасенный рыбаками, он был помещен в частный приют неподалеку от Бонна. Он то приходил в себя, то вновь впадал в забытье и иногда писал друзьям; его посещали Брамс и Иоахим, но не Клара, которой было позволено его увидеть единственный раз спустя почти два с половиной года 27 июля 1856 года. Он умер два дня спустя.

В методах и характерах героев этой главы есть множество знакомых черт и несколько примечательно новых.

Как исполнитель Мендельсон был совершенным профессионалом, Шопен – неуверенной в себе знаменитостью (он, вероятно, дал не больше 30 публичных концертов за свою жизнь и предпочитал старомодные совместные выступления сольным рециталам). Лист был рок-звездой рояля, в то время как Шуман, с его больной рукой и неудовлетворительным дирижированием, едва ли был исполнителем в принципе.

Как композиторы, все, быть может за исключением усердного Мендельсона, знали периоды творческой активности, сменявшиеся временами творческого застоя.

Образ миролюбивого и дружелюбного Мендельсона родился на свет благодаря воспоминаниям, написанным его племянником Себастьяном Гензелем, однако его друзья, в том числе Эдуард Девриент, говорили о его высокомерной манере, в силу которой он получил прозвище «недовольный польский граф» [757] , а также о приступах возбуждения, которые приходилось лечить долгим глубоким сном, что, возможно, связано с теми судорогами и ударами, которые убили его и нескольких других членов его семьи. Мендельсон был хорош во всем: как дирижер, руководитель репетиций, администратор, органист, пианист, художник, автор оживленных писем и дневников; гордый и преданный отпрыск примечательной и обширной семьи, которая не только взрастила его таланты, но и научила его исключительным трудолюбию и дисциплине.

Шуману куда сложнее было соблюдать интеллектуальную дисциплину. Он сражался со своими демонами с помощью алкоголя, сигар и (вероятно) секса (в чем он не одинок в этой книге). Верные друзья помогали ему, хотя иногда он был настолько оглушен своим душевным расстройством, что едва мог говорить и ходить: во время одного нервного срыва даже звуки музыки «резали мне нервы словно ножи» [758] . Связь музыки Шумана с событиями его жизни скорее можно вообразить, чем услышать: два сборника его обаятельных и по-детски непосредственных фортепианных пьес под названием «Альбом для юношества» 1848 по времени совпадают с первым днем рождения одного их с Кларой ребенка, смерти в том же возрасте другого и утратой последнего его брата.

Музыкантам всегда приходилось также решать разнообразные деловые вопросы: нерешительный Шопен мог быть неожиданно безжалостным в вопросах публикаций и изданий, полагаясь на двух своих польских друзей, Войчеха Гжималу и Юлиана Фонтана, в вопросах редактирования и контрактов. Лист со своей обычной щедростью иногда вообще не брал плату за обучение и возобновил свою карьеру исполнителя в 1840-х годах отчасти для того, чтобы исполнить обещание профинансировать возведение памятника Бетховену в Бонне.

Все четверо имели разные религиозные взгляды. Мендельсон, возможно, согласился бы со словами одного своего почти современника, также обратившегося из иудаизма в христианство в детстве, Бенджамина Дизраэли: «Я чистый лист между Старым Заветом и Новым» [759] . Его еврейское происхождение оставило мало следов в его музыке и жизни, за исключением, возможно, его просвещенных взглядов, которые он усвоил от либерального иудаизма (в отличие от него, Игнац Мошелес посещал еврейские общины в Вене и писал для них музыку, прежде чем обратиться в христианство во взрослом возрасте). Мендельсон некоторое время возглавлял кафедральный хор в Берлине, а в его литургической музыке хорошо слышны его протестантские убеждения, хотя драматические и повествовательные возможности религиозной музыки, нашедшие отражение в его ораториях, определенно интересовали его куда больше. «Услышь молитву мою», мотет неувядающего обаяния и свойства, был написан в 1845 году для английского общества концертов, а не для церкви: английский текст в нем метрически совпадает с немецким переводом, так что его можно петь на обоих языках – этот же эффектный прием Гайдн использовал в своих поздних ораториях, а Шуберт – в некоторых своих переложениях на музыку Шекспира.

Отца Листа в юности исключили из францисканских послушников за «капризный и неустойчивый характер» [760] . Быть может, это было предвестием глубоких, но непостоянных отношений с религией его сына: несколько раз в жизни он рассматривал идею стать священником и даже принял малый постриг во время своего уединения в 1865 году после смерти двух из троих его детей. В его фортепианной музыке встречается большое количество религиозных образов, от святого Франциска, проповедующего птицам, до цитат из Miserere Палестрины и рождественских гимнов. Однако его больше интересовала мистическая, трансцедентальная сторона религиозного опыта, нежели литургические или доктринальные вопросы, что нашло отражение в названии, которое он использовал несколько раз, «Harmonies poetiques et religieuses» [761] . (Вдобавок, несмотря на безусловную религиозность, он легко нарушал священные обеты, такие как обет супружества, если они были не его, а кого-то другого.)