Чтение онлайн

Так проспав до середины ночи, он очнулся. Тишина была нарушена дикими воплями и лошадиным ржанием, доносившимся откуда-то сверху, с дороги. Михаль не сразу понял, что это не часть сна, не шум в голове после проклятого удара о столик. Среди невнятных голосов ясно отделялся от прочих женский крик – до боли знакомый голосок. Не медля ни секунды, он вскарабкался по высокому берегу и вслепую двинулся на зов. Ветер приносил отдельные слова. Спустя некоторое время Михаль обрел уверенность, что голос, который взывал о помощи, принадлежал Магдалене.

Немного привыкшие к темноте глаза различали вдали чьи-то очертания – не то дерущихся, не то удирающих. Спотыкаясь впотьмах о камни, падая и вновь поднимаясь, Михаль летел вперед, как вдруг нечто о четыре ноги выскочило, словно из-под земли, и с возгласом ужаса промчалось мимо него.

Не оставалось никаких сомнений – Магдалена восседала верхом на этом четырехпалом «нечто», но молодой человек едва успел понять это, как столь же неожиданно она исчезла в ночной мгле. Впервые пожалев, что остался без лошади, во власти надежды и внезапного счастья, свалившегося после стольких невзгод, поддался за ней.

Вместе с обретенной надеждой, Михаль обрел силы. Он шел, точно сомнамбула, и не было в ногах его усталости, как и не было мыслей в голове, кроме одной-единственной: «Еще несколько минут, и я увижу ее, еще несколько минут…»

Этот невыносимо тяжкий путь под холодным светом ночных звезд, а затем под жарким солнцем, эта бесконечная лента дороги, усеянная следами копыт и тонкими бороздками от колес, стала глубочайшей пропастью меж его прежним существованием и безумством, на которое оказалось способно его сердце – куда более крепкое, чем он думал. Он не искал слов в оправдание, он отдался власти перемен, что произошли с разумом, и более не помышлял проявлять сопротивление силам, захватившим сознание и дух тотчас, как Магдалена, Мадлен явилась в его жизнь. Не в час рождения! Он полюбил ту, что даровала эликсир самой жизни, ту, что была воплощением счастья и отрады, и заставила узреть истину. И раз уж она оказалась связанной с ним столь близким родством… что ж, так даже лучше, ибо нет более глубокого чувства, чем посеянного и взращенного на одной почве.

Порок обернулся высшим благом, чувства приняли иную окраску, все встало на свои места и перестало казаться грехом. Как же он раньше этого понять не мог, как же был слеп и глух? Как же мог миг таинства зарождения любви, миг пробуждения ото сна принять за грехопадение?

Простота и ясность взглядов Мадлен не могли проистекать от заблуждения. Она мыслила, как пророк. Господь послал ему на пути саму Святую ученицу Иисусову, дабы та смогла открыть глаза на свет истины, на свет любви и свет свободы. Он послал ее именно ему, Михалю, за долгие и долгие годы мытарств и страданий, за непрерывные часы моления. Слишком, должно быть, далеко зашли люди в своих заблуждениях, слишком запуталась Церковь. Многое, чему учил Господь, было неверно истолковано учителями веры. Сколько мучительных дней он потратил впустую за подсчетом людских заблуждений, кои действовали лишь по велению природы и ведомые рукой Судьбы, равно как и он сейчас. Как он мог позабыть, что Иисус велел жить в любви, искренней и неприкрытой вуалями лжи и жеманства, столь же не прикрытыми, как тела праотца и праматери человечества в пору, когда те вкушали усладу Эдема. Да и те были сотворены: одна из ребра другого. Нет более священного союза, нежели меж теми, кто возрос из одного семени. Господь был отцом и Адама и Евы, равно как и Люцек – его и Мадлен. Но ведь церковь позабыла, на чем зиждется, возросла к небесам, подобно Вавилонской башне, с вершины ее не разглядеть основания. И чем выше сия башня, тем сложней и запутанней ложь. О, и скольких же подобных ему, заблудившихся в перекрестиях проекций истины и лжи? Сколько храмов возведено, где обитают ныне веровавшие в религию, слишком похожую на христианство, но ложную, исковерканную, искривленную, неверно истолкованную. Сецехувское аббатство и монастырь в Пруйле, должно быть, и были таковыми местами, где дьявол пустил рассаду обмана. О да, такая вера – лишь проказа души…

Шагая, Михаль улыбался, вознося Господу хвалу за чудо-посланницу. И ощущал себя свободным от гнета предрассудков, но в то же время не мог до конца поверить, что в столь короткий срок перевернул свое мировоззрение с ног на голову. Снова солнце казалось ему большим и ярким. А когда солнце большое и яркое, значит, сердце прониклось правдой. Ложь рождает страх и гнет, истина – дарит крылья.

– Что за мысли?.. Я наверное сошел с ума, ударившись!.. Чего только не придумает человек, дабы скорее оправдать себя.

Но тотчас добавлял:

– Нет более святого чувства, супротив того, что пылает в моем сердце. Господи, дай последний знак, чтобы я окончательно уверился в том, что следую путем истины! Помоги же мне отыскать ее – чистейший из источников!

На востоке забрезжил рассвет следующего дня, когда молодой послушник обнаружил, что некоторые следы ведут вглубь виноградника. Двое суток он провел в пути, ни разу не остановившись для отдыха, и в небывалой выносливости он зрел Божье провидение, благоволившее его упорству. Давно он уже должен был пасть мертвым от усталости! И сколь велика была его радость, когда он увидел свернувшуюся клубком прямо у ног мула-чудища, несчастную, как и он, скиталицу.

Мадлен вздрогнула, услышав чьи-то шаги, и поднялась. Лицо ее тотчас озарила счастливая улыбка, которая сменилась выражением ужаса. Но молодой человек, вместо того, чтобы обрушить на беглянку вполне справедливое негодование, упал перед девушкой на колени и, притянув ее к груди, воскликнул:

– О сердце мое, неужели я наконец тебя отыскал!

– Прости, – пролепетала в ответ Мадлен.

– Нет, это ты прости! Прости, моя Мария Магдалена, моя Мадлен! Святая, святая… Я все понял, все осознал… Прости меня, ты была права, а Господь сохранил нам жизни в знак нашей праведности.

По-прежнему осторожно, по-братски он сжал округлые щеки и приблизил к себе ее лицо. Стоя на коленях, прижавшись лбами, они взирали глаза в глаза и улыбались, как младенцы, растрепанные, с ног до головы в пыли и царапинах, но безмерно счастливые.

– Я пойду за тобой, куда пожелаешь… Теперь ты – моя звезда Вифлеемская, Иисус, Богородица и все вместе взятые. Веди, я буду слушаться. Веди меня. Господь наказал слушать тебя!

– Вряд ли найдется пастор, способный осветить наш союз…

– Пастором будет это небо, эта земля и едва созревшие лозы – потому что все это и есть Бог. Он велит нам любить. Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих…

Она прикрыла веки и прижалась губами к его виску. Михаль уже не владел рассудком. Биение сердца было столь сильным, что, казалось, оно пробило ребра, с болью выпуская светящуюся птицу, так долго бившуюся в груди. Спешно сорвав одежды, тяжело дыша и не прерывая поцелуя, они бросились в горячие объятия друг друга.

И небо вспыхнуло; вспышка молнии прогромыхала над зеленым полотном виноградника, поглощая в языках пламени два слившихся воедино силуэта и благословляя их.

V

.

In

effigie

2

До предместья Сен-Жак добрались ранним утром в понедельник 6-го мая 1574 года. Это было весьма живописное местечко в окраинах Парижа, с холмами и равнинами, мелким пролеском и загородными усадьбами в ласковом объятии садов. Чувствовалось какое-то сладостное душевное умиротворение при взгляде на эти милые безмятежные домики.

Михаль вел мула Мадлен под уздцы – все это время они прошествовали подобно пилигримам – он пешим, она верхом, в платье пажа, которое удалось раздобыть в Анжере взамен монашеской рясы. Поверх колета, несмотря на жару, девушка накинула некое подобие короткого полу-плаща полу-накидки с высоким многослойным воротником, который хорошо скрывал ее волосы и грудь.

Молодой человек сменил изорванное тряпье на вполне приличный дорожный костюм. Его лицо светилось счастьем, а Мадлен едва подавляла в себе недоброе предчувствие и страх…

Михаль так и не отказался от мысли беседовать с герцогиней Немурской.

Иначе бы они не шествовали по этой дороге, в город, одно упоминание о коем Мадлен обдавало холодом. Тщетно пыталась она уговорить брата не идти в пасть дракона, тщетно ломала руки, увещевая и стеная, тщетно вновь грозилась побегом. Михаль был упрям и безрассуден, – сии достоинства явно преобладали над другими добродетелями Кердеев.