Пять ран Христовых
Шрифт:
– Но как же правила аутодафе? – спросила Мадлен.
– Аутодафе произошло три года назад. Нельзя было иначе утолить жажду возмездия горожан.
– Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию, – вскричала Мадлен, побелев от ярости. – Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь!
– Этот человек осквернил тысячи могил.
– Мертвым уже все равно!
– Не смейте!..
Монахиня встала и, сложив руки у груди, зашептала молитву.
– Бедное дитя не ведает, что говорит, – закончила она и обернулась к девушке. – Вы в отчаянии, поэтому едва не обременили душу тяжким грехом. Его душа, быть может, вознеслась в рай, а ваша – низвергнется в ад, коли вы повторите то, из-за чего здесь оказались. Путь истины у каждого свой. Ваш – длинной лентой вьется сквозь терновые кусты и облака покоя, и не вам дано его прерывать.
Мадлен нахмурила брови. Про опий в вине она позабыла, и оттого не предала значения рацеи монахини, всецело отдавшись гневу.
– Нет лучшего способа покончить с собой, нежели отдаться в ваши руки.
– В руки Господа, – строго поправила сестра Мария, прекрасно понимая, что имела в виду эта хрупкая девушка, глядевшая исподлобья, словно обруганное дитя. – Не стану спрашивать, отчего вы так враждебны. Верно, есть причины. Но покаяние всегда – облегчение и, коли есть вам, что поведать, вас выслушают и дадут напутствия. Хотите ли вы говорить с нашим исповедником, или же с матерью-настоятельницей?
Девушка опустила ресницы, едва сдержавшись от нервной конвульсии; это слово будет вечным напоминанием того, сколь милостивы эти женщины, прятавшиеся за тусклыми покрывалами и рясами.
«Нет» – хотела ответить она. Но понимая, что и без того наговорила недозволенного, опустила голову. Сестра, верно, побежит и доложит обо всем настоятельнице.
«Меня обвинят в ереси, – в страхе подумала Мадлен, и тотчас ее сердце скрутило от невыносимой боли. – Но отчего я не испытывала страха, когда говорила обо всем этом Михалю? Бедный Михаль! Он ведь поверил мне сразу, хоть и виду не подавал сначала. Я его погубила… О несчастная!»
Мадлен подняла глаза. «Да», – хотела произнести она. Но, что же ждет ее, попавшую в объятия отчаяния и готовую совершить насилие над собой? Несколько часов изнурительной проповеди, долгие месяцы послушничества, уговоры, которые точно тиски обхватят ее душу и будут сжиматься до тех пор, пока она не даст согласие на пострижение, а это – верная смерть. Лучше уж сразу признаться во всем и нырнуть в огонь – тот, что они зовут очистительным.
Мадлен глубоко вдохнула, ее лицо исказилось, и она едва не заплакала. Верно, так ощущает себя человек готовый сделать шаг в пропасть.
– Бедное дитя! – Сжалившись сестра Мария, присела рядом и легонько тронула подбородок девушки.
– Страдания твои пробегают по твоему хорошенькому лицу, словно грозовые облачка по небу. Ты еще слишком молода…
Эти слова, сказанные монахиней с бесконечным сожалением и болью, заставили Мадлен поглядеть на нее иначе. И не было сомнений, что эта девица двадцати или двадцати двух лет, находясь здесь, в сосредоточие отрады и благодати Господней, тоже невообразимо страдает. Быть может, в Пор-Рояле нет обычая предаваться грехам с «учителями любви», а настоятельница не хватается за плеть, когда, уцепившись за полу ее рясы, умоляешь не вести в «покои учителей любви», но изо дня в день монахиням приходится говорить одно и то же, слушать одно и то же, и думать об одном и том же, ибо, если мысли вдруг заведут несчастную в мир, к которому с детских лет обязана питать ненависть, но которого не знает, то отчаяние ворвется в душу, подобно порывистому ветру в распахнутое окно, и вихри его всколыхнут жажду жить, а не влачить существование рабы несуществующих благ. О, как страшна борьба меж частями рассудка, одна из которых служит предписаниям, а другая – телу! Нет на свете человека, который бы остался живым после столь страшной битвы. Тех, кто нечаянно касался проклятущей завесы над запретным, ждал очистительный огонь.
– Тебе есть куда идти? – спросила Мария. – Ах да! Кузен твой совсем заждался у ворот – сутки не покидает своего поста. Ну, вот и замечательно. Твою одежду почистили и залатали. Лети, птичка! Горе долго не живет в сердцах столь юных. А настоятельницы нашей сейчас нет. Когда вернется, я придумаю, что ей сказать.
Книга 2. Вода
О многоликая кудесница Луна, яви серебряную нить
Волшебного луча, коснись в последний раз безжизненного тела.
Средь ила и камней на дне пустынной заводи не позволяй томить
Ты смерти, ниспосланной волною с пеной белой.
Не смог в сей раз укрыться от стихии бешеной, подруга.
Распластан под толщею воды. И светом залита округа…
I.Cuius regio, eius religio
Маневр Гарсиласо можно было счесть за безумную выходку. Мадлен он велел облачиться в пышное траурное платье, которое невесть откуда раздобыл, сам вновь нарядился в лохмотья и бубенцы, сменил черного иноходца на белую кобылицу, и полный заговорщицкого воодушевления предстал пред вратами Пор-Рояльского монастыря. В дороге он не делал тайны из своих намерений и конечной цели пути. Останавливался у каждой развилки, не пропускал ни единого собеседника, во всех подробностях выкладывая, что сопровождает знатную девицу Кердей в Сен-Мало.
Балаган завершился внезапно, в самом центре шарторского леса. Через несколько минут спешных манипуляций Мадлен приняла обличие пажа, наглухо укутанного в холщевую накидку. От облика скомороха Гарсиласо не осталось ни следа, теперь он вполне мог сойти за путешествующего негоцианта. На одном из шартрских рынков цыган приобрел у старой гадалки несколько винных бутылей, явно вино не содержащих. В сосудах оказалась темно-серая краска, которой он наскоро выкрасил свою белую кобылицу.
– Не хочу расставаться с моей Николетт, – объяснил Гарсиласо недоуменно взиравшей Мадлен.
Далее они проскакали более суток и на десятый день пути успели сделать крюк и прибыли в Эвре, дабы безмятежно начать путь, не опасаясь чьей-либо слежки или погони.
За спинами путников, покрывавших не менее пятнадцати лье в день, остались и Иль-де-Франс с живописными равнинами, и Пикардия с густыми лесами. Чудом не угодив в лапы бандитов, пробились они через компьенский лес, манящий и пугающий, где когда-то взяли в плен Орлеанскую Деву. Застряли на целый месяц в Нуайоне, который Гарсиласо покинул, вновь нацепив костюм скомороха. Перемахнули Сомму, что питает своими водами пролив Ла-Манш. Став жертвами фальшивомонетчиков в Като-Камбрези, спасались бегством от солдат и опрометью неслись до самого Камбре, древнего, как мир, города на реке Шельде. И только когда добрались до Кенуа-ле-Конта, замедлили ход и смогли оглядеться. Измученные погоней лошади едва переступали копытами, роняя изо рта на землю хлопья пены.
О пребывании девицы Кердей в монастыре бернардинок сразу стало известно в Париже, весть о желании герцогини свидеться с воспитанницей пруйльского пансиона заставила Гарсиласо насторожиться. Это могло предвещать большую опасность для девушки, учитывая все обстоятельства. Кроме всего прочего досужие монахини уж кому-нибудь да сболтнули, что беглянка намерена покинуть берега Европы в поисках приключений, которых совершенно справедливо жаждет создание юное, но отягощенное горем по погибшему брату. Не осталось иного выхода, как уйти подальше, и цыган предложил Мадлен отправиться в Брюссель, где табором остановились его сородичи, а следом, вместе с ними добраться и до границы суши с морем, где она могла бы сесть на судно, идущее к Новому Свету. А чтобы не оказаться застигнутыми врасплох, цыган выдумал сей сложный крюк: Париж—Шартр—Эврэ—Брюссель.
Мадлен теперь было все равно, она ответила согласием этому странному полу-лицедею, полу-рыцарю, даже не задумавшись, далек ли путь до тех мест, куда он намеревался вести. Жизнь теперь разделилась на две части: все, что было до гибели Михаля, потеряло смысл, а что ожидало впереди, казалось зияющей пустотой. Ее сердце ныло, преисполненное горечи и боли. Отчаяние и негодование терзали, горячо соперничая со смирением и готовностью покаяться. Будучи среди бернардинок, она часами стояла перед алтарем монастырской капеллы, пытаясь выдавить из себя молитву, но в итоге, охваченная гневом, клялась отомстить. Мадлен научилась платить безразличием тем, кто причинял боль, однажды дав обет не уступать сиюминутным порывам. Разум всегда принадлежал ей одной… Но как смириться с несправедливостью, которая поглотила наичистейшую из душ! На кого обрушить возмездие, коли несколько тысяч парижан стали требовать оного возмездия за поруганных покойников столь яро, со столь свирепой жаждой, что у городской власти не осталось иного выхода, как удовлетворить их неистовую прихоть. Все произошло скорей, чем кто-либо мог предположить. Смерть Михаля может искупить лишь потоки, океаны крови… С кем сражаться, с кем вступать в борьбу, коли противник – безликий случай?