Чтение онлайн

Если вспомнить наиболее заметную национальную группу — французских гугенотов, — то французский историк Шарль Вайс отмечает, что и при Фридрихе Великом, спустя 70 лет после переселения гугенотов в Пруссию, на их родном французском языке «говорили в Берлине, Магдебурге, Галле и еще более — в маленьких городах, где эмигранты жили более изолированно, чем в крупных центрах. Французские офицеры, взятые в плен в битве при Росбахе [в 1757 г. ], были очень поражены тем, что в стране, где они содержались в плену, жило множество их земляков из самых разных частей Франции, а также тем, что их язык повсеместно использовался в самых разных областях Прусского королевства, в том числе и немцами». [137] Однако, по его словам, в первой половине XIX в. во французской «колонии в Берлине, все еще насчитывающей около шести тысяч человек», «французский язык уже исчезает, на нем говорят лишь старики. Молодежь изучает язык, на котором говорили их предки, наравне с другими берлинцами, получающими образование. Но это уже не язык их матерей, не язык каждодневного общения. Смешанные браки и повседневное общение с немцами привели к постепенному смешению двух народов». [138] (Это подтверждает по своим детским воспоминаниям великий немецкий писатель Теодор Фонтане (1819–1898), чьи предки были гугенотами. Отец преподавал ему вместо учителя французский язык и латынь, говоря при этом, что «в доме моих родителей говорили по-французски». [139] Но для Теодора французский язык был уже иностранным.) Впрочем, уже позабывшие французский язык потомки гугенотов еще в начале XX в. продолжали ходить в берлинский Французский собор (построенный гугенотами в 1701–1705 гг.) и отдавали своих детей учиться во Французскую гимназию (основанную в Берлине в 1689 г.); таково, например, было детство последнего премьер-министра ГДР (в 1990 г.) Томаса де Мезьера, потомка эмигрировавшего в Берлин древнего дворянского рода из Лотарингии.

Впрочем, если потомки иммигрантов XVII в. к тому времени уже слились с немцами, то потомки переселенцев XVIII в. в то время еще говорили на своих родных языках, что заметил в 1870-е гг. Лависс: «В Западной Пруссии сразу бросаются в глаза призванные Фридрихом II швабы; их черные волосы, их темные глаза и стройное сложение резко разнятся с светло-русыми головами, голубыми глазами и дородностью уроженцев Севера». [140] «Швабский народный говор остался их родным наречием; на нем сложены те вольные песенки, которые они распевают по некоторым праздникам на лужайках для танцев или под окнами своих возлюбленных. Народные учителя негодуют против «этого ужасного языка», против этого Schwoabsch, как они говорят, передразнивая грубое произношение вюртембержцев; но дети переселенцев остаются ему верны, и если им нужно что-нибудь сказать друг другу по секрету при чужих, они смело говорят это вслух на своем старом наречии: сами народные учителя ничего в нем не понимают» [141] (швабский диалект и сегодня плохо понятен для немцев из других областей).

«Под самым Берлином лежит одна деревушка, представляющая для историка любопытнейший предмет наблюдения. В этой деревне, по названию Риксдорф, тысяч до семи жителей: часть ее заселена немцами, другая чехами. Чехи разделяются на несколько религиозных общин: на кальвинистов, на лютеран и на чешских братьев», [142] которые поселились там еще в 1737 г. «Чешские братья говорят по-немецки, и проповедники их в силу королевских указов должны пользоваться в церкви этим же языком. Но братья не забыли чешского языка: они говорят на нем дома и преподают его в школах. Библию они читают по-чешски; псалмы написаны и поются на обоих языках»; [143] прочие чехи «не так суровы и фанатичны, как чешские братья, и не так сильно сохранили на себе печать своего происхождения. Однако и они не забыли своего языка. В Риксдорфе чехи на прощание говорят: «Z panem bohem», вместо немецкого «adie», а вечером, смотря по тому, по каким улицам гуляешь, слышишь то «gute Nacht», то «dobra пос». [144] (В 1920 г. Риксдорф уже под названием Нойкельн стал одним из районов Берлина.)

Как в таком народе с сильной долей эмигрантов среди предков и сильными традициями терпимости смогли появиться многочисленные поборники «чистоты крови и расы»? Надо вспомнить, что уже к концу XIX в. потомки голландцев и чехов, французов и поляков искренне считали себя «настоящими немцами», ведь это понятие в то время связывалось с патриотизмом, с общей культурой и языком, с трудом на благо их общей Родины. Своих предков мало кто помнил дальше дедушек и бабушек, к тому же бурная индустриализация разрушала «замкнутые миры» деревень и провинциальных городов, где еще сохранялись национальные языки и традиции потомков переселенцев, и разбрасывала людей по стране. Вместе с тем с развитием образования и литературы рос интерес к истории, который от средневекового эпоса (выразившийся в популярности опер Вагнера) перешел к древности, в это же время после публикации книг Е. Блаватской вспыхивает интерес к тайнам Индии. И вот уже на этой почве появляется исторический миф (так охарактеризованный одним из его творцов — А. Розенбергом) о древних арийцах и созданных ими великих цивилизациях, прямыми потомками и наследниками традиций которых и являются «настоящие немцы». Это отнесение к древности, культивируемое в том числе «сверху» (канцлер Вильгельм II весьма одобрял «арийские теории» популярного писателя Чемберлена), льстило людям, которые в них «открывали для себя» историю (хотя на самом деле они отказывались от своей настоящей истории и от своих настоящих предков ради вымышленной). Именно в этой истории черпались «законы чистоты крови», которую арии уберегали от смешения с темнокожими туземцами, обращенными ими в рабов.

Говорить о преемственности между Пруссией и Третьим Рейхом, как часто делают, в корне неверно. Этот тезис упорно навязывали, стараясь легитимизировать свою власть, сами нацисты. Геббельс, ставший в конце 20-х гг. гауляйтером Берлина, записал в 1931 г. в дневник: «Партия должна быть более прусской». [145] И всеми силами пытался создать впечатление этого. «В своем «сочинении» «Пруссия должна снова стать прусской» (1932) Геббельс писал, что нацисты преследуют в обновленном виде те же идеалы, к осуществлению которых стремились Фридрих-Вильгельм I, Фридрих II и Бисмарк». [146] Какие идеалы преследовали прусские короли и курфюрсты, было показано выше. Ничего общего с теорией и практикой нацистской нетерпимости у них не было, скорее наоборот. У нацизма нет исторической преемственности в Германии, и это важно помнить.

Нацистам же принадлежит теория о преемственности с Фридрихом Великим, которую приняли и противники фашизма в 30-е гг. Между тем, как отмечает историк А. Ермаков, в 90-е «ученые постепенно отошли от классового подхода и взялись за пересмотр старых оценок. Например, В. П. Прокофьев, который исследовал взаимоотношения армии и государства в истории Германии на протяжении X–XX вв., подверг критике концепцию преемственности прусско-германского милитаризма от времен Фридриха II вплоть до 30-х годов нашего столетия». [147]

В том, что оно не германского происхождения, — мы уже убедились. Но откуда оно пошло? Это интересно и в том плане, что показало бы последствия этой идеи у подвергшегося ее воздействию народа.

Понятие «чистой крови» появилось в созданной в конце XV в. великим инквизитором Хуаном Торквемадой испанской инквизиции. Хуан Аьоренте, занимавший в 1789–1791 гг. пост главного секретаря испанской инквизиции в Мадриде, в списке ее основных понятий упоминает: «Чистота крови. На языке инквизиции принадлежать к чистой крови значит не происходить ни от евреев, ни от мавров, ни от еретиков». [148]

В 1496 г. статут «чистоты крови» (limpieza de sangre), подготовленный доминиканской инквизицией Испании, утвердил папа римский Александр VI, в дальнейшем он вводится в монастырях и университетах, а затем и в других областях испанского общества, запрещая получение образования и занятие каких-либо должностей людям, имеющим среди своих предков мавров (арабов и берберов) или евреев.

Эти законы прямо противоречили многовековым традициям того, что сами испанцы называют «сосуществованием» (la convivencia) — в арабской Испании христиане (потомки уже смешавшихся готов и испано-римлян), евреи и арабы мирно жили рядом, сближаясь и взаимно обогащая свои культуры. «К занятию государственных должностей доступ был открыт не только мусульманам, но и евреям и христианам. И те, и другие образовывали особые общины, пользовавшиеся широкой автономией и управлявшиеся собственными законами. Так, например, жители г. Толедо, подобно другим мозарабам, судились на основании вестготского кодекса Fuero Juzgo» [149] (мозарабы — христиане в арабской Испании, название их буквально значит «арабизировавшиеся»: все они владели арабским языком не хуже чем родным). «Взаимная близость была столь велика, что, например, день св. Ивана и новый год мозарабы и мусульмане праздновали вместе». «Брачные союзы между христианами и мусульманами были обычны, причем мусульманский закон не требовал, чтобы христианка, вступающая в брак с правоверным, непременно принимала ислам. Тем не менее случаи добровольного принятия ислама были весьма часты». [150] Внешний вид и разговорный язык христиан и евреев изменился под влиянием арабов; смешение культур дало результат в виде прекрасной архитектуры, развития образования (Толедская школа перевода ознакомила Европу с трудами античных классиков и арабских ученых), ремесла и сельского хозяйства (арабы принесли с собой культуры шелка, риса, лимона, кроме того, они создали целую систему искусственного орошения).

Одновременно с введением этих законов Торквемада добился изгнания из Испании евреев (в 1492 г.) и мавров (в 1502 г.). В Испании остались крещеные мавры (мориски) и евреи (марраны), история которых в XVI в. поистине драматична. Одно лишь подозрение в наличии дальних «нечистых» предков превращало человека в изгоя, что описал в драме «Крестьянка из Хетафе» великий Лопе де Вега (1562–1635) — испанского дворянина дона Фелиса оклеветали, написав на него анонимный донос, что он — мориск, что его дед был мавром по имени Зулема. Двери домов, где раньше дон Фелис был желанным гостем, для него теперь закрыты, а слуга поясняет ему:

И поясняет, в полном согласии с нацистскими «законами о защите чистоты крови»:

Вывод:

(Больше всего это напоминает США времен расовой сегрегации и посвященный этому роман Льюиса Синклера «Кингсблад, потомок королей» (1947 г.).)

История борьбы за «чистоту крови» в Испании (дискриминации и изгнания крещеных мавров и евреев) наглядно показала, к чему приводят подобные теории. «В 1609 г. был издан закон об изгнании морисков. Считают, что было изгнано 500 тыс. морисков (некоторые полагают, что даже 800 тыс.), представлявших в хозяйственном отношении очень важный элемент. Мориски занимались различными промыслами, главным образом шелководством, держали в своих руках торговлю и показывали образцы ведения сельского хозяйства». [155] Страна потеряла от 5 до 10 % своего населения, запустели целые области (где мориски составляли значительную часть жителей). «Характерно, что король Филипп III, подписавший акт об изгнании морисков, уже в 1611 г. в ответ кортесам на их просьбу об оказании помощи высшим сословиям государства должен был заявить, что из-за ухода из страны морисков казначейство испытывает такие большие трудности, что о помощи народу нельзя даже и думать». [156]