Чтение онлайн

Все трое мы были разочарованы. Я нашла себе утешение в роли этнографа (что совсем не утешало моих подруг-активисток) и занялась тем, что стала фиксировать некоторые из наиболее серьезных разногласий. Из всех комментариев, которые я записала в тот день, наиболее резкими были слова Светланы: женское движение в России, как она цинично намекнула, было средством, чтобы создать рабочие места для женщин из элиты. Это не массовое движение, приверженное идеям гендерного равенства и всеобщего сестринства.

После распада Советского Союза женский активизм в России прошел ряд этапов. Первые самостоятельные группы появились в России в конце 1980-х годов на волне гражданских инициатив и общественной активности, запущенной реформами перестройки 6 . Они получили название общественного движения. Как и другие неформальные образования, они представляли собой свободные объединения коллег и друзей, дискуссионные группы, имевшие различные цели общественных изменений. Во главе их стояли, как правило, интеллигенты [Fish 1995]. Вдохновляясь новой вольной атмосферой перестройки, они были явно «политическими» по своей направленности, поскольку противостояли государственному социалистическому режиму 7 . Когда государственный социализм рухнул и Россия открылась для остального мира, российские активистки впервые получили возможность общаться с иностранными коллегами и группами за рубежом. В начале 1990-х резко увеличились обмен и горизонтальное сотрудничество по женским проблемам между отдельными активистами и группами в Западной Европе и США. В середине 1990-х годов темпы и особенности обмена изменились и по мере регламентирования усилились благодаря работе американских и европейских фондов и организаций, которые появились и стали действовать в постсоциалистических государствах. Такие агентства, как Фонд Форда и Институт «Открытое общество», начали направлять средства женским группам в рамках своих более широких обязательств по содействию демократизации и переходу к рыночной экономике. Отчасти это было связано с международным признанием глубоких гендерных последствий перехода к рынку: на первых демократических выборах политическое представительство женщин резко сократилось; исследования, посвященные этому периоду, показали, что из-за рыночных отношений женщины были экономически вытеснены на обочину. Действительно, эти сигналы звучали как призыв к срочному вмешательству со стороны масштабно настроенных активистов, таких как Элизабет А. Но это было связано и с более широкими сдвигами. Так называемые гендерные мероприятия международных фондов в России стали возможными благодаря сдвигам в программах глобального развития и после появления новых глобальных инструментов женского активизма в конце холодной войны. Тогда забота о «гендере» – то есть забота о равенстве между мужчинами и женщинами – стала «основным направлением» деятельности международных организаций. В России цели фондов заключались в том, чтобы внести свой вклад в проект формирования гражданской активности, поддерживая участие женщин в общественной жизни. Эти организации помогали осуществлять различные программы, такие как обучение женщин лидерству, развитие компьютерных навыков и использование нетворкинга в интернете, бизнес-обучение и проекты, связанные со здоровьем. Все эти кампании и мероприятия сильно повлияли на организации женщин, радикально изменив внешний вид, цель и состав женских групп.

Комментарий Светланы свидетельствует, что не все было так гладко. Российские активистки были заинтригованы и взволнованы перспективами сотрудничества. Сначала они были в восторге оттого, что познакомились с иностранцами и вступили в те самые «партнерские отношения»; их манил обещанный «Запад» и то, что он символизировал для многих российских интеллектуалов того времени 8 . Однако реальность международного сотрудничества несколько отличалась от обещаний.

Те, кто занимался практической деятельностью по гендерным вопросам на международном уровне (в том числе активисты и ученые, а также сотрудники международных организаций), часто убеждены в эмансипаторном эффекте своей работы. Защищая права женщин и женские проблемы в России, они считают себя борцами с господствующими представлениями о периоде перехода к рынку. Однако их деятельность укоренена в сложной логике, которой они пытаются сопротивляться. Выведение гендера на первый план и его приоритетность как категории развития стали возможными благодаря определенному набору условий: реструктуризациям периода после окончания холодной войны и глобальному триумфу капитализма в новом тысячелетии [Comaroff, Comaroff2001], процессам, влияющим на весь спектр мероприятий, которые компании-спонсоры проводили в постсоциалистических государствах. Несмотря на самые лучшие намерения их исполнителей, эти гендерные мероприятия были частью мессианского культурного проекта, осуществленного после окончательной смерти коммунизма. Они были неразрывно связаны как с триумфом либерализма, так и с неолиберальным процессом реструктуризации. Эти мероприятия проводились в рамках проекта по перевоспитанию российских граждан – чтобы отучить их от коллективистских формулировок и реакций, перевести фокус внимания с материалистических оснований проблем к принятию индивидуальных решений, таких как «самопомощь» и «волюнтаризм».

В рамках этих проектов проблемы женщин подвергались селекции. Например, несмотря на достаточное финансирование проектов, посвященных нетворкингу в интернете, информационным технологиям и группам поддержки, ориентированным на самопомощь, лишь немногие гранты поддерживали активисток в ситуациях, когда они сталкивались со структурными последствиями распада Союза. К ужасу многих российских женщин-активисток, такие вещи, как право на бесплатные детские дошкольные учреждения и отпуск по беременности и родам, были уничтожены. При государственном социализме эти права считались само собой разумеющимися [Gapova 2004]. Основной задачей феминизма, добившегося гегемонии благодаря принятию гендерной проблематики, – Чандра Моханти назвала его «феминизмом свободного рынка», «неолиберальным, потребительским (протокапиталистическим) феминизмом», – было «продвижение женщин вверх по карьерным лестницам компаний и госслужбы» [Mohanty 2003: 6]. По словам Октябрины, одной из участниц «Женского света», в России за 1990-е годы «гендер» превращается в «грант». И, как любой цикл предоставления грантов, он должен закончиться. В 2001 году резко уменьшилось международное финансирование женских проектов в России. Это произошло в ответ на изменение стратегических приоритетов США и Западной Европы. Иными словами, Светлана была права: иностранные спонсоры действительно поддерживали женские проекты, так как думали, что там, где феминизм, нет места коммунизму. Любопытным эхом формулировки Светланы стал для меня в 2001 году рассказ Лизы, моей московской подруги-активистки, о ее столкновении с представителем американской организации в Нью-Йорке. В ответ на ее мольбы об увеличении финансирования он ответил: «Вы свободу получили? Коммунизма больше нет? Так давайте уже работайте!»

В этой книге я прослеживаю путь гендерных мероприятий международных фондов в России с момента их старта в начале 1990-х, в годы бума и до 2001 года, когда поддержка женских проектов пошла на спад. Как сказала Мэри Маколи, директор Московского офиса Фонда Форда, 1990-е были «десятилетием экспериментов» [McAuley 2001]. Вседозволенность и неразбериха были непосредственным результатом падения Советского Союза. Россия была открыта для всех, а государственный аппарат, неуверенный в своих силах, предоставлял большую свободу как отечественным, так и иностранным деятелям. Антрополог Джанин Ведель описывает, «как появилась мода на переход к демократии, и пришлые люди, консультанты, фонды и одиночки бросились исследовать новые рубежи, а иногда и пользоваться ими» [Wedel 1998: 4]. В подобных условиях международные проекты часто разрабатывались в спешке, противоречили местным особенностям и приводили к противоречивым, непреднамеренным последствиям. Вторая задача состоит в том, чтобы изучить последствия этой ситуации как для женщин-активистов, так и для ученых. В этой книге парадокс гендерного мейнстрима рассматривается как отправная точка для изучения альтернативного подхода к гендерной активности и международному сотрудничеству. Критика гендерного мейнстрима, включённого в неолиберальное развитие, может далеко завести местных активистов, запутавшихся в этой тревожной политэкономии. Какие уроки могут извлечь для себя такие феминистки-активистки, как Элизабет А., или такие, как я, феминистки-антропологи, которые пытаются проводить исследования, затрагивающие важные общественные вопросы?

Девятнадцать месяцев в период с 1995 по 2001 год я посвятила собственному этнографическому полевому исследованию в России. Большая часть этого времени прошла в Твери, провинциальном городе с полумиллионным населением, расположенном в 170 км от Москвы. Здесь находилась группа «Женский свет». По большей части я жила в ритме обычной жизни вместе с участницами группы, многие из которых стали моими близкими подругами. Весной 1998 года вместе с членами группы я начала совместный исследовательский проект по выработке стратегии и теории международной помощи. Это сотрудничество позволило – и заставило – работать в более тесном личном контакте и, по сравнению с крупными фондами, тратить меньше времени на бюрократию. И хотя ограничения тоже были, но они носили иной характер. В их основе лежала исключительно локальная и не организованная кем-то извне миссия создания перемен. Рассматривая это сотрудничество, я думаю, что мы имеем необходимость привязывать критическую антропологию к конструктивным политическим проектам.

Результаты таких гендерных мероприятий противоречивы. С одной стороны, международная помощь способствовала активизации женского движения. Когда в начале 1990-х российские активистки впервые вышли на международную сцену, самостоятельных женских групп было крайне мало. С тех пор их количество выросло, и в основном из-за интереса международных организаций. Российские женские группы работают как никогда, занимаясь «нетворкингом» и по-новому делясь между собой информацией. Они принимают участие в международных мероприятиях, например в конференциях, спонсируемых ООН, и в форумах НПО. Они – активные участники множества основных межгосударственных феминистских кампаний, например за ликвидацию насилия в отношении женщин и торговли женщинами и девочками. Эти группы стали эффективными посредниками между государствами. В них работают умелые публицисты, рассказывающие о своей работе в средствах массовой информации своей страны. Они – заноза в боку российского правительства.

С другой стороны, из-за спонсорской поддержки возникла досадно ироничная ситуация. Фонды финансировали женские группы для того, чтобы повысить степень участия женщин. Однако, несмотря на новый международный профиль женских групп, на родине мало понимают и ценят их работу. Большинство россиянок считают отечественные женские группы не стоящими внимания. Большинство людей не имеют никакого представления об их активности, а знающие относятся к их целям, скорее, с настороженностью. По сложным историческим причинам в России нет общепризнанного мнения о гендерной дискриминации, и люди подозрительно относятся к представлениям о женщинах-организаторах. Не потому, что проблема новая или никогда не была политически важной. Наоборот, женская эмансипация и достижение свободы и равенства женщин было выдающейся целью социальной инженерии большевистской эпохи [Айвазова 1998; Edmondson 1984; Хасбулатова 1994; Stites 1978]. Женщины в СССР получили полные гражданские права и свободы сразу же после Октябрьской революции 1917 года. И все же во имя этого равенства при государственном социализме – в 1970-е годы – были приняты некоторые крайне непопулярные политические решения. Особенно непопулярны были законодательные меры, обеспечивающие «отмирание» семьи, например, право на развод и на аборты. Эти меры, введенные в первом Семейном кодексе 1918 г., были непопулярны среди мужчин и женщин всех классов, а не только в мещанской среде 9 . В результате к 1980-м годам сложилось общераспространенное убеждение, что социализм эмансипировал мужчин и переэмансипировал женщин. И мужчины, и женщины жаждали отмены такой политики. Женский активизм дискредитировал себя тем, что он ассоциировался с общественным движением, продиктованным сверху и санкционированным партией 10 . При этом термин «гендер», принятый в 1990-х годах, когда российские активистки вступили в диалог с западным феминизмом, россиян раздражает. Этот термин является результатом честного языкового заимствования, но лингвистически и концептуально изолирован из-за почвеннического традиционализма, столь глубоко укоренившегося в русской философии.

Женские коллективы эпохи перестройки, встреченные с таким воодушевлением европейскими и американскими спонсорами, не были массовым явлением. В России они казались аномалией. Во главе их встали высокообразованные, прогрессивные, социально ориентированные личности. Как я покажу в следующих главах, феминизм и концепция гендера оказались полезными для этих женщин, потому что они предложили модель, с помощью которой смогли осмыслить свою жизнь во времена больших социальных потрясений и структурных изменений. Также они были средством для описания дальнейшего пути и предлагали инструменты для критики существующих структур власти и социальных отношений. Кроме того, интерес к феминизму выражал стремление наконец воссоединиться, через литературу и личные связи, с европейской мыслью и дебатами внутри нее, восстановить связи, прерванные большевистской революцией и ограниченные в течение семидесяти лет государственного социализма. Феминизм в России не был зарождающимся общественным движением. Это была форма идентификации для элиты, которая олицетворяла искания и стремления определенного класса людей в определенный исторический момент. В результате сотрудничества с фондами эти женские группы стали еще более редким явлением. Как и другие неправительственные организации, пользующиеся международной поддержкой, подобные группы также считаются далекими от забот большинства людей.

Сами российские женщины-активистки неоднозначно относятся к тому, как международные спонсоры поменяли их деятельность. Хотя женские группы работают сообща как никогда раньше, это сотрудничество происходит на все более неравномерном социальном поле. Между организациями, получающими гранты, и теми женскими группами, которые остаются вне круга международного финансирования, разверзлась пропасть. Эти группы могут процветать, но некоторых активистов раздражают новые условия сотрудничества, установленные иностранцами. Профессионалы из НПО, как обычно, больше думают о том, чтобы угодить спонсорам и обеспечить собственную организационную устойчивость. Местные проблемы волнуют их значительно меньше [Регентова, Абубикирова 1995]. В этих обстоятельствах женские группы стали «подобны флюгерам», как выразилась одна из моих подруг-активисток. Они поворачиваются туда, куда подует политический ветер стран-спонсоров.

Наконец, как я уже говорила, эти проекты по расширению прав и возможностей женщин увязли в сложной и тревожной политической экономике. Рекламирование американского и западноевропейского правительственного проекта по содействию переходу России к демократии и рыночной экономике превратило их в неотъемлемую часть тех самых процессов экономической реструктуризации, которые подорвали статус женщин в постсоциалистический период. Десятилетие продвижения прав женщин в России было десятилетием интенсивных экономических потрясений. «Шоковая терапия» – экономическая политика, которую поддерживали и агрессивно продвигали североамериканские и западноевропейские советники и которую затеяли так называемые российские «младореформаторы», – призывала к радикальной реструктуризации 11 . Государственные заводы, предприятия и бюрократические структуры были закрыты и приватизированы. Это вылилось в массовые увольнения. За десятилетие, которое преподносится как «переход России к демократии», социальные показатели резко упали: ухудшилось здоровье населения, сильно возросла мужская смертность, многие оказались за чертой бедности. По данным исследований, от экономической реструктуризации особенно сильно пострадали женщины. После гарантированной полной занятости и равенства времен государственного социализма женщины как группа воспринимали демократизацию как разрушение и скорее чистый убыток, чем приобретение [Gal, Kligman 2000; Posadskaia 1994; Watson 1993]. Им было труднее приспособиться к рыночным условиям, и они добились более плохих результатов, чем мужчины, в новых условиях бизнеса и частного предпринимательства. Между тем, как правило, именно женщины обеспечивали уход за детьми, престарелыми и больными, и именно они особенно сильно пострадали от сокращения государственного обеспечения.