Чтение онлайн

Дядя Корней же уехал на север, к Баренцеву морю, откуда можно было начать кругосветное путешествие. Но дядя сдержался и сдался служить. Он виделся с сыном каждый свой летний отпуск. Не густо, но виделся и дарил машинки. Когда дядя уезжал, у наших берегов тут же появлялась тетя Люба с целью забрать Алексея. Немного гостила, кушала ягоды, много молилась и рассказывала мне о своей вере.

Тетя Люба верила в Бога. Тетя Люба верила в Бога без тормозов. Неистово. Будто между ней и Богом ничего не стояло. Все-то у нее вокруг роились знамения, творились чудеса исцеления и длань божья вершила свой суд. Открой крышку подвала – там ад, отвори чердак – там уж и рай неподалеку, свисают райские ивы, щекочут сердце. Верующая любовь ее к Богу была неутолима и неутомима. В этом был весь интерес ее жизни, брал начало свое и готовил конец.

Она тоже читала интересные книжки, правда, не про шпионов, а про грехи человеческие, про терзания души ими, да про святых, в чьих судьбах множество искушений лежало и мученичества. При всяком удобном случае тетя Люба ходила в церковь. По обыкновению, юбку и платок она не снимала, двигалась мерно, будто несла свой храм изнутри или бережно передвигала, как пешку. В церкви тетя Люба вела себя кротко, у входа подавала нищим и калекам, после покупала свечечку, поджигала кончик ее о свечи других, после плавила ей жопку и помещала в мрачное от гари гнездышко озолоченного подсвечника, покрывая светом тьму. Затем, подпевая хору и крестясь, прикладывалась к иконе богоматери и распятого Христа, обнимая тем самым весь его путь и жертву. Тут нужно приставить, что всю свою жизнь тетя Люба отдала учению малышей музыке. Орудием в подвиге ее был баян, инструмент, как никакой другой иллюстрирующий широту и размах человеческой души.

Толкни меня представить, что бы делала тетя Люба, если б Христос не свершил свой подвиг, и я не найду что ответить. Взгляд ее был отрешен от телевизора и газет, под кожей светился бледный фонарь. В руках ее всегда была книга, крест или нечто подобное. Будь она на детской площадке, на даче, в автобусе – лицо тети не изменялось. Всегда припудрено туманцем, взгляд смочен росой. В целлофановом мешочке она носила несколько просфор, которые откусывала по кусочку перед молитвой. Как правило, их было пять, что напоминало о чуде, когда Иисус накормил пятью хлебами пять тысяч человеческих душ. На них изображали святых и кресты, почти на каждой был оттиск греческих букв «Иисус Христос побеждает». В течение недели все пять просфор по кусочку таяли накануне утренних шопотливых молитв. К концу недели тетя Люба вновь посещала церковь, подкладывала в сумочку тело Христово, крестила его, крестилась сама, крестилась при входе, крестилась, когда крестился батюшка, крестилась, когда все крестились, крестилась перед иконами, после своих молитв и на выходе. Каждое движение было размеренно и плавно, будто рука ее двигалась по линейке, от сердцевины лба к невидимому пупку, от левой чаши своих плечей к правой. И столько в этом неслось легкости, что я никак не мог уловить связь между тем крестом, который тянул на себе в гору Христос, его окровавленным терновым венцом лбом, изрытым ранами телом и этим воздушным знамением. А может той связи и не было… какая тут связь, если я даже Варнике мог разгадать с трудами.

Внимательней остального, в храме я разглядывал крылатых зверей. На них будто все вокруг и держалось. И росла во мне вера, что если такие величественные крылатые львы и быки покорились всем этим святым и стали служить подле, то, может, и правда все это. И нечего тут вести споры, есть ли кто там в небесах, кроме дождя и грома, или нет. Есть ли душа или нет, куда важнее, как мне показалось, ощущение некой высшей силы, перед которой можно склониться, даже если ты царь и король вроде крылатого Льва. Склониться и стать существом где-то между землей и небом, не сходя со своей звериной дорожки.

В остальных образах я читал красоту мысли и победу образа над самим происшествием. Георгий Победоносец, пронзающий змея одной лишь спицей. Нерукотворный лик Христа, его кровь и пот на пути к Голгофе, застывшие на льняном платке, поданным девушкой Вероникой. Его последний портрет при жизни, неповторимый и точный. На горе его ждала вершина мук, о которой он знал, знал все и остался. Его дух нельзя было убить. После этого он и воскрес. С тех пор я, наверное, и рисовал его на всех своих пиратских кораблях. С ним они б точно не знали ни глупой смерти, ни голода, а по ночам, когда в море смотреть некуда, он бы рассказывал свои притчи, и все бы кивали ему в такт постукивающим о борт волнам. На моих рисунках он всегда улыбался, синий нимб над его головой ярко светился желтым, а нос был повернут налево, как L, по-другому я рисовать еще не умел. Я б, конечно, мог срисовать нос с икон, но на них нос был выделен незаметно и так тонко, что у меня бы вышла все та же L, только с дырками в неопределенных местах. Папа говорил, что мой прадедушка был иконописец и нарисовал этих икон с тысячу, а то и больше, но подписывать те иконы было нельзя, поэтому и не найти их теперь, как ни старайся, и свечки в подсвечники ни вкручивай – не найти.

Тетя Люба помогла мне составить молитвослов. Печатными буквами, большими, как цифры индекса на щеке конверта. Я как мог, не дрожа, переписал «Отче наш», а потом и все остальные молитвы, которые мне посоветовала тетя. У нее была своя иерархия, которую я уже и не вспомню.

А вот истории про бесов… У-у-у-у-у! У! Она столько вживалась в роль рассказчика, сколько мог весь ее преподавательский состав позади. Голоса бесов выходили как на коньках. Ей-богу, торпедами! Бесы у тети Любы были повсюду, но лишь отлично подвыпившим людям они являлись в полный рост. Ни скверна голоса, ни взгляд падучий, ни под маской красной, а целиком, без штанов. Иногда они принимали обличия людей, но в основном, желая тут же лишить человека рассудка и под шумок умыкнуть его душу, представали как есть. С обугленной от адского пламени кожей. Острой физиономией, уже строчащей дымом по воздуху тебе приговор, со свитком грехов в тонкой клешне, с острым, как семерка червей, хвостом, бьющим по земле хлыстом и копьем. Тетя Люба рассказывала, что меня тоже преследует бес, идет ровно по моим следам, записывая за мной грехи, науськивает к плохому.

Конец ознакомительного фрагмента.